Христос – черномазый,
Весь в синяках он.
А ну снимай рубаху! ‹…›
Его отец – владыка бог,
Он белокожий.
Возлюби нас, боже!
О пресвятой мулат
С разбитыми губами!
О черномазый Христос,
Распятый в Алабаме!
Получив телеграмму, Хьюз помчался узнавать, что брать в Россию, к Стеффенсу и Уинтер. Они авторитетно посоветовали: мыло, туалетная бумага, губная помада и чулки – девушкам в подарок. Нет-нет, они ни в коем случае не хотят очернить реальность СССР: когда большевики построят задуманное, всего будет в избытке. Но пока что увы…
Хьюз поспешал на пароход через всю Америку на автомобиле: после этой поездки никакая нацистская Германия его бы уже не шокировала. В «странном городе в Орегоне», отчаявшись найти гостиницу для негров, он явился в полицию: помогите переночевать. Полицейские к собственному удивлению не нашли в своем городе ни одного негра: Хьюза пристроили в борделе за околицей, да и оттуда велели убраться до рассвета.
Понятно, почему будущие актеры целовали советскую землю, когда поезд «Хельсинки – Ленинград» остановился на пограничной станции.
25 июня на ленинградском перроне в их честь оркестр играл «Интернационал». 26-го в Москве их восторженно приветствовали четыре негра-аборигена под водительством 58-летней «мамочки Эммы» – Эммы Харрис, в начале века заехавшей в Россию с театральной труппой, да и обрусевшей.
Все в Москве знали Эмму, а Эмма знала всех. Даже Сталин, я уверен, был в курсе ее присутствия в столице. – Хьюз.
По жутко романтической версии, пересказанной в мемуарах Хьюза, на Эмму положил глаз великий князь. Особняк, который он подарил своей экзотической фаворитке, большевики разделили на двенадцать квартир, одну из них оставив Эмме. Но ее подлинная история куда увлекательнее.
Уроженка Юга оставила руководство церковным хором в Бруклине ради женской труппы Louisiana Amazon Guards (по другим источникам – Gods), с которой в 1901-м отправилась в Европу. Когда труппа распалась, Эмма присоединилась к ансамблю Six Creole Belles, а когда распались и они, завела собственное трио. Жизнь странствующих артистов предсказуема: в один прекрасный день Эмма обнаружила себя во глубине Сибири без копейки денег.
Она давала сибирякам уроки английского, управляла кинотеатром в Харькове, во время Гражданской войны нянчила детей на Украине, работала в американской миссии помощи голодающим. Выйдя замуж за советского работника, сама сделала карьеру – уж больно была эффектна – в коминтерновской «Международной красной помощи» политзаключенным в странах капитала. Хьюз вспоминал ночной митинг солидарности с «парнями из Скоттсборо» в Парке культуры и отдыха, до любого закоулка которого доносился поставленный голос Эммы. В Москве она чувствовала себя как рыба в воде, дружила с Горьким, громогласно пересказывала слухи о голоде и рисковые анекдоты: один мужик спас утопающего, а узнав, что спас Сталина, сам утопился с горя.
Делегацию разместили в «Гранд отеле», предоставили в ее распоряжение «бьюики» и «линкольны», возместили дорожные расходы, положили каждому по четыреста рублей в месяц и выдали продовольственные карточки.
Возможно, потому, что мы были неграми – в то время «дело Скоттсборо» широко освещали газеты всего мира и в особенности России, – люди из кожи вон лезли, чтобы оказать нам любезность. В набитом автобусе девять раз из десяти находился русский, который говорил: «Negrochanski tovarish – товарищ негр – садитесь». – Хьюз.
Они уже обошли все московские театры, объелись яствами, которыми их потчевала Эмма, непревзойденный знаток черного рынка, уже Эйзенштейн дал в их честь вечеринку, а съемки все не начинались. Им только что-то втолковывали про неожиданную необходимость внесения изменений в сценарий. Группа скучала, ссорилась, интриговала, обсуждала недостойное поведение двух журналистов, искупавшихся нагишом на нудистском пляже. Гарнер влюбилась в социального работника Констанцию Уайт, та отвергла ее, Гарнер пыталась покончить с собой. Ослабла политическая сознательность: часть группы отказалась (очевидно, не в первый раз) митинговать за «парней» и подписывать телеграмму поддержки их матерям.
Наконец объявили дату начала съемок – 15 августа. А пока что советская власть широким жестом отправила черных американцев в круиз по Черному морю.
Во всей группе один только Хьюз был морально готов к катастрофе, лишь отсроченной круизом. Готов по одной простой причине: он читал сценарий.
Начинался сценарий с ретроспекции: невольничье судно, рынок рабов в Новом Орлеане, суды Линча. Затем начиналась повесть о чернокожих металлургах Бирмингема, штат Алабама. Хотя белые братья по классу не допускали их в профсоюз, они поддерживали их стачку. Однажды толпа линчевала подростка, обвиненного в изнасиловании, потом шла громить негров и – за компанию – китайцев. Рабочие объединялись, но слишком поздно: одних убивали, других бросали за решетку.
Хьюз изумился, потом растерялся, и наконец разрыдался.
[Гребнер] ничего не знал ни о расовых отношениях в Алабаме, ни о профсоюзах, ни о Севере, Юге и Европе. ‹…› Основная линия была вполне правдоподобна, но почти все детали – нет.
Немыслимо, чтобы богатый белый «клеил» в людном баре черную цветочницу: «Милашка, бросай свой лоток: пойдем потанцуем».
Немыслимо, чтобы богатый негр владел банком и радиостанцией, на которой призывал на помощь белых рабочих, и те мчались с Севера, чтобы вступить в схватку с погромщиками. (Согласно Томпсон, в финале им на помощь приходила Красная армия.)
На экране это смотрелось бы изумительно, русские мастерски управлялись с толпами в кино. Только представьте белых рабочих с Севера, дерущихся с шайкой южан на загородной дороге, в красном пламени доменных печей.
Взяв себя в руки, Хьюз пришел на студию и заявил, что это ставить нельзя, и плевать, что Коминтерн одобрил сценарий. Руководство повело себя на изумление кротко, предложив Хьюзу, не оставившему от сценария камня на камне, переписать его. Хьюз отказался: он не может, он никогда не жил на Юге, не работал на заводе, ничего не знает о профсоюзах и трудовых отношениях. Все, что он знает о Юге, – это блюзы и спиричуэлс.
Начальники ухватились за эту соломинку. Отлично: значит, правдоподобие фильму может придать музыка – быстро всем искать музыку! Лечить Юнгханса, захлебывавшегося депрессией, решили тоже музыкой. В конце концов, это был единственный общий с группой язык, которым он владел. Так-то он даже пожаловаться никому толком не мог на своей печально-корявой смеси трех-четырех языков. Концерт, устроенный силами американской делегации в Библиотеке иностранной литературы, был официально объявлен «генеральной репетицией» музыкального эпизода, которым предстояло дополнить сценарий. В ходе этой «репетиции» от депрессии Юнгханс, возможно, избавился, зато вплотную приблизился к грани нервного срыва.
Хаос звуков свел бы с ума даже европейца. Эти негры просто-напросто не умели петь спиричуэлc. Да они вообще не умели петь!
Да и откуда им? Студийные работники угодили в ловушку «расизма наоборот» – веры во врожденную музыкальность черной расы. Между тем все «актеры» были интеллигентными городскими юношами и девушками с Севера. Спиричуэлc они слышали только в ночных клубах, никогда в жизни не пересекали линию Мейсона – Диксона и говорили на разных языках с неграми-южанами.
В ту же ловушку попадет в 1947-м и Театр имени Вахтангова, приступив к постановке антирасистской пьесы голливудских сценаристов Джеймса Гоу и Арно д’Юссо «Глубокие корни». Приглашенный ими в качестве консультанта Роберт Робинсон тщетно будет убеждать режиссера в том, что не все негры – знатоки быта южных штатов: вот он, например, готов отвечать за Ямайку, Кубу и даже Чикаго, но никак не за Алабаму.
Со свидетельствами очевидцев забавно контрастирует благостная заметка Бориса Бэка «Искусство негров» («Советское искусство», 3 августа 1932 года):
Особенность певицы (Гарнер) – уход от академических канонов, привнесение элементов, свойственных народной музыке: атональность, трели, частая вибрация ‹…› Неодинаковая тональность сопряжена, естественно, и с некоторой нестройностью, но она придает пению, и особенно хоровому[17], своеобразный стиль. ‹…› Нестройность народного пения, и не только у негров, часто вытекает из стремления разжалобить, обратить внимание слушателя на «судьбу-судьбинушку» угнетенного народа. Вечер воочию показал, что вульгарный «джаз» отнюдь не характерен для музыкальной культуры негров.
Спасти психическое здоровье Юнгханса смогла лишь Сильвия Гарнер – как-никак профессиональная певица. Но ненадолго: новый удар нанес ему сам Хьюз, с которым режиссер поделился приятной новостью: на роль белого профсоюзного вождя утвержден известный актер Джон Бовингдон, как раз выступающий в Москве и Ленинграде со своей женой Дженни Марлинг. В СССР его пригласила такая серьезная женщина, как Анна Луиза Стронг. Проследив за изменением выражения лица Хьюза, Юнгханс догадался: что-то не так. Vot ist matter? Bovington nich look like American worker?[18]
Ну, как бы это сказать… Видишь ли, попытался объяснить Хьюз, рабочие лидеры, как правило, брутальные мужики, а не… Юнгханс не понимал: его заверили на студии, что Бовингдон – выдающийся ум своего времени. Ум Бовингдона, по основной специальности экономиста, лингвиста, преподавателя японских университетов, сомнению не подлежал. Однако объяснить, каков он в своей артистической ипостаси, Хьюз затруднялся. Ну как описать гибрид Тарзана с роденовским «Мыслителем»? Бовигдона надо было видеть, а Хьюз его видел. Видел, как столбенели голливудские зеваки с Кингc-роуд, наблюдая, как в саду перед знаменитым домом Рудольфа Шиндлера голые Джон и Дженни, гостившие у этого архитектора-модерниста, исполняли философски-эротическо-танцевальную композицию «Рождение Человека во всем его физическом великолепии». В СССР ее пришлось исполнять, все же прикрыв чресла.