Хьюз прибыл в Токио 23 июня 1933-го: его обогнали письма Сано, оповестившего друзей о приезде поэта. В театре, которым он до высылки руководил, Хьюза встретили так, словно он был О’Нилом и Шоу в одном лице. Революционная богема носила его на руках. Приветствовал его и космополитический истеблишмент: Пантихоокеанский клуб дал в честь Хьюза ланч. Расчувствовавшись, он объяснился в любви Японии – единственной стране, где темнокожая раса свободна и независима, что имеет огромное психологическое значение для американских негров. Жена американского посла гневно покинула клуб, не прощаясь, но он не придал этому значения.
После Перл-Харбора на стол Гувера ляжет справка – Хьюз разглагольствовал о «якобы имевшем место дурном обращении с неграми» (в 1933-м линчевали 23 негров):
Настанет день, когда, объединившись, все цветные расы – черная, желтая и красная – начнут войну за покорение белых. ‹…› Между этими расами существует естественная связь, и их противостояние белой расе должно разрешиться в бою.
Пока что Хьюз наслаждался ролью туриста. Проведя в Японии неделю, он 1 июля на три недели отправился в Шанхай, благо там его ждали с не меньшим нетерпением, чем в Токио. Дело в том, что в мае в Москве оказалась – как раз вовремя, чтобы застать Хьюза – его приятельница Агнес Смедли. Тремя годами раньше, прочитав ее автобиографическую повесть «Дочь земли», восторженный поэт посылал ей свои рукописи. С тех пор она нежно относилась к нему, как к «младшему брату».
В 1960-х эту удивительную женщину назвали бы тьермондисткой, как называли тех, кто видел в третьем мире движущую силу мировой революции, сочетающую марксизм с национализмом.
Агнес была дочерью неквалифицированного рабочего, который не умел ни читать, ни писать. Деньги на учебу она зарабатывала как посудомойка и сборщица табака. – Рут Вернер.
В марте 1918-го юная социалистка полгода просидела в тюрьме по делу о «германо-индийском заговоре» – подготовке индусами-эмигрантами восстания на родине с помощью немецкой разведки. Устроившись стюардессой на польское судно, она в 1920-м очутилась в Берлине, где прожила восемь лет с лидером индийских коммунистов Вирендранатом Чаттопадайей, вместе с которым побывала в 1921-м на III Конгрессе Коминтерна. Возмущенная репрессиями против социалистов (большевики посмели заключить под домашний арест саму Эмму Гольдман), она покинула Москву, якобы категорически разочаровавшись в Советах. С 1928-го Смедли работала в Шанхае корреспондентом буржуазной Frankfurter Zeitung, а затем – еще более буржуазной Manchester Guardian.
Там она подружилась с 23-летней немецкой коммунисткой Урсулой Кучински – более известной как Рут Вернер, – чей муж Рудольф Гамбургер получил должность архитектора Шанхайского городского совета.
Агнес выглядит как интеллигентная работница. Просто одета, редкие каштановые волосы, живые, большие темно-зеленые глаза, отнюдь не красавица, но черты лица правильные. ‹…› Ей здесь нелегко. Европейцы ее не приемлют, поскольку она их глубоко оскорбила. По случаю ее приезда американский клуб с феодальными замашками устроил чай. Агнес пришла и ‹…› спросила, есть ли здесь китайцы «Нет, – ответили ей, – среди членов клуба китайцев нет». «А среди гостей?» – спросила она. Ответ: «Китайцам не разрешено посещать клуб». После этого она поднялась и ушла. Англичане ее ненавидят, так как в прошлом она принимала участие в революционном движении в Индии. Китайцы также следят за каждым ее шагом. – Вернер.
Характер Агнес – что встречается очень редко – придавал красоту ее лицу, мальчишескому и женственному, грубоватому и еще привлекательному. Она была ‹…› наделена тем жгучим состраданием к людской нищете и обидам, каким обладали некоторые святые и некоторые революционеры. Раненые китайские солдаты, голодающие крестьяне и изнуренные работой кули были для нее братьями в буквальном смысле слова. – Фрида Атли.
Неудивительно, что имя Смедли распахнуло перед Хьюзом двери самых уважаемых людей Китая, тех, кто только и сохранял – в бреду тотальной гражданской войны – статус моральных авторитетов: вдовы Сунь Ятсена и Лу Синя – «китайского Горького».
Удивительно, но Хьюзу хватило рассудительности не только заранее отправить в США свой советский архив, но и отказать Сано и Смедли в их просьбах захватить письма для друзей. О связях Сано с НКВД я уже писал. Насколько же велико было «разочарование» Смедли в СССР, говорят две фразы из мемуаров Вернер.
Вскоре после нашего знакомства она мне сказала, что в случае моего согласия меня мог бы навестить один коммунист, которому я могу полностью доверять. Товарищ пришел ко мне домой. Это был Рихард Зорге.
С легкой руки Смедли Рут станет одной из самых эффективных советских разведчиц, участницей легендарной «Красной капеллы», привлечет к работе мужа, который окажется, в отличие от нее, трагически невезучим: провалившись и в Китае, и в Иране, Рудольф проведет десять лет на Колыме.
Смедли еще и свела с Зорге журналиста (переводчика «Дочери земли») Хоцуми Одзаки, его самого ценного информатора, будущего советника японского премьер-министра Коноэ. Да и самого Зорге – с ним Смедли три года работала и жила, – именно она на правах старожила ввела в высшие круги Шанхая. Да и до всякого Зорге она была бесценным бойцом тайного фронта – единственным агентом, имевшим прямую связь с ушедшим в горы и леса руководством компартии Китая. Прочие каналы перерубил «белый террор».
Смедли – фанатичка. ‹…› Когда она говорит о людях, которые предали китайских повстанцев, ее рот превращается в тонкий шрам, глаза вылезают из орбит и сверкают ненавистью. Если в этой дочери шахтера когда-то и была изысканность, она навсегда утратила ее в Шанхае, где ее товарищей – одного за другим – волокли на казнь. – Малькольм Каули, 1934.
Мало того, что у Хьюза такие друзья: он еще и выбрал для знакомства с Дальним Востоком самое неподходящее время. Впрочем, для красных любое время в тех краях – самое неподходящее.
Мадам Сунь Ятсен присылала за ним бронированный автомобиль. Еще недавно сама мысль о том, что кто-то покусится на вдову канонизированного отца Гоминьдана, казалась кощунством. А теперь – как знать? За считанные дни до приезда Хьюза на улице демонстративно расстреляли Ян Чена, секретаря Суна и генерального секретаря Лиги гражданских прав, возглавляемой его вдовой. Зловещая (для Хьюза) деталь: Лига уже почти два года боролась сначала за спасение от смертного приговора, а потом за освобождение супругов Пауля и Гертруды Руегг (они же – Нулансы) – швейцарцев, приговоренных к пятнадцатилетнему заключению за шпионаж. Комитет в их защиту в сентябре 1931-го создала не кто иная, как Смедли. За Руеггов выдавали себя Яков Рудник, начальник пункта связи Отдела международных связей (разведки) Коминтерна, и его жена Татьяна Моисеенко-Великая. Хьюз опять шагнул на минное поле.
В Японии предыдущий погром левых прошел в феврале: в участке замучили насмерть самого известного «пролетарского писателя» Такидзи Кобаяси. На август намечалась новая облава на «радикалов и пацифистов». Как раз между этими акциями в Токио объявился Хьюз. Хотя из московских документов он захватил одну записную книжку, каждая ее строчка, каждое имя, продиктованное Сано, – на вес свинца.
Кого-то из друзей Сано он не застал, как не застал писателя и актера Томоёси Мураяму: лидер Союза пролетарских театров и автор марксистских версий историй Робин Гуда и Дон Кихота в 1931–1945 годах редко бывал на свободе. Другие – Корея Сенда, реформатор театра и пропагандист творчества Брехта; Сейкити Фудзимори, вождь революционных писателей; драматург Сакаэ Кубо, переводчик Толлера и Ведекинда – или недавно вышли на свободу, или доживали на свободе последние дни.
Следили за Хьюзом от самой границы. Дали погулять и засветить все контакты, а на второй день после возвращения из Китая (24 июля) арестовали и увезли на семичасовой допрос. Хьюзу было от чего прийти в ужас: его сочли курьером Коминтерна, присланным матерым шпионом Сано, очевидно, для восстановления связей, нарушенных арестами. Разрешилось все, впрочем, безболезненно: Хьюза депортировали. Едва ступив на условно американскую гавайскую землю, он забыл комплименты, которые расточал Японии: «Япония – фашистское государство». Едва сойдя в Сан-Франциско, направил гневную жалобу в Госдеп, на которую получил, по крайней мере, честный ответ.
Вы, очевидно, вызвали подозрение в связях с организацией, призывающей к свержению «системы частной собственности», членство в которой, по японским законам, сурово наказуемо.
Уже то, что Хьюз как честный гражданин звал Госдеп на помощь, должно бы снять с него подозрения. Однако Госдеп «воевал» на стороне «антикоммунистического интернационала» в сердечном согласии с обидчиками американца. Токийское досье Хьюза следовало за ним. Полиция переслала его в японское консульство в Шанхае. Оттуда его передали в британское консульство, оттуда – для перевода на английский – в полицию экстерриториального сетлмента, оттуда – в консульство США, оттуда – в Вашингтон.
Хьюз таки стал первым негром-сценаристом – благодаря режиссеру-коммунисту Бернарду Ворхаусу, уговорившему продюсера Сола Лессера. В 1939-м Хьюзу доверили сценарий исторического фильма «Путь на юг», причем в беспрецедентном для Голливуда негритянском дуэте с актером Кларенсом Мьюзом:
Помню, как мы должны были обсудить сценарий ‹…› в одном из самых модных отелей Голливуда, а когда пришли, нам сказали: «Извините, но мы не можем позволить вам здесь поесть». Они не были готовы принять двух чернокожих. Мне было ужасно неудобно, но Хьюз сказал: «Это пустяки по сравнению с настоящей дискриминацией. Не расстраивайся». – Ворхаус.
Да и сам Лессер не упускал случая напомнить негру, как неслыханно тому повезло, а потом радикально переписал сценарий. Оригинальный вариант был, по свидетельству Ворхауса, безусловно антирасистским. А на экран вышла история о благородном юном плантаторе, рабы которого чувствуют себя на седьмом небе от счастья, и только козни алчного и преступного управляющего угрожают гармонии мира.