Нет ничего скучнее, чем американские коммунисты.
Сынок, ты же не хочешь, чтобы тебе было так скучно, что тебя арестовали и выслали?
Ренуар, снявший для компартии Франции киноплакат «Жизнь принадлежит нам» (1936), не мог не сравнивать голливудских красных с французскими. Компартия Франции была не только легальной, но парламентской, бывала и правительственной – но, хотя ее собрания проходили в публичных местах, явно отличалась от американской боевым духом.
Именно скуку назвал причиной своего выхода из партии в 1946-м Рапф, оставшийся, однако, до конца своих дней убежденным коммунистом.
Тривиальность «подпольных» будней не менялась годами. Фаст, уже признанный историческим романистом номер один («Дорогу свободы» перевели на 82 языка), вступил в партию в Нью-Йорке в 1944-м.
Чтобы я не угодил ненароком в ловушку успеха, было принято решение направить меня в составе группы из десяти человек на учебу в партшколу. Располагалась она в небольшой гостинице на берегу Гудзона. ‹…› Курс был рассчитан на три недели и включал в себя лекции, семинарские занятия, дискуссии – по десять часов в день. Мы изучали экономику, как рыночную, так и марксистскую, американскую и мировую историю, философию, науку управления, происхождение классов: разумеется, много говорилось о причинах, вызвавших Первую и Вторую мировые войны. ‹…› Посещать [занятия] мог кто угодно, а среди преподавателей были профессора Гарварда, Йеля, Корнелла, Массачусетского технологического института. ‹…› Во главе школы стоял старый коммунист, которого мы называли папашей Менделем – не знаю уж, было ли это его настоящее имя. Тогда ему уже перевалило за семьдесят, и вспомнить он мог немало – дни Юджина Дебса и зарождение социалистического движения в Америке. Он жил и умер в счастливой уверенности, что мы, наше поколение, построим на этой плодородной и во всех отношениях замечательной земле Новый Иерусалим.
Никто не был так рыцарски благороден в своих отношениях с партией, как Трамбо. Осужденный по делу «десятки», он вышел из партии в 1948-м. Но через несколько лет, когда с тонущего партийного корабля сбежали все крысы, вступил вновь – исключительно в знак солидарности с осужденными партийцами. Когда Верховный суд через несколько лет дезавуировал приговор, Трамбо со спокойной совестью расстался с партией навсегда. Но никто пуще этого рыцаря не ненавидел «торжественную пуританскую педантичность коммунистической догмы».
Трамбо явочным порядком добился права манкировать собраниями. Сценарная поденщина и так «до тошноты» мешала ему писать «для души», а тут еще эти камлания.
Игнорировал собрания и Мальц, когда погружался в работу над романами.
Рутина вредила прежде всего партии, в чем отдавали себе отчет даже некоторые функционеры. Один из них посоветовал Уэксли не «оформлять отношения» с партией: замучаешься сидеть на собраниях.
Начетничество, формализм, догматическая дурь. Но в одержимости политучебой выражался и красный идеализм, вера в Просвещение, которому коммунизм наследовал. В силу специфики американской политики просвещенческий аспект обретал гипертрофированный характер. Научность коммунизма бросала вызов зрелищной, демагогической, звонкой практике правящих партий. Французские или итальянские интеллектуалы никогда не жаловались, что их заставляли читать «Капитал»: он изначально входил в европейскую (но не в американскую) культурную матрицу.
Люди в Голливуде хотели разбираться в обществе и социальных силах. – Вебер.
Вебер по приезде в Голливуд всецело посвятил себя организации курсов марксизма-ленинизма. Его правой рукой стал профсоюзный юрист Артур Бирнкрант, впоследствии продюсер, а после занесения в черные списки – автор кукольных пьес. На курсах (1938–1940) занимались около трехсот «творцов». Сам Вебер преподавал экономику и историю США, получая нагоняи от ЦК за ненаучный (нескучный) подбор рекомендуемой литературы.
Благими намерениями вымощена дорога в ад. Многие объясняли скоротечность своей партийности именно скукой собраний.
Хейден: Мне все время говорили, что если я прочту сорок страниц диалектического и исторического материализма, то пойму коммунизм. Я так и не преодолел больше восьми страниц, а ведь пытался не раз.
Конгрессмен Маулдер: И вы вышли [из партии]?
Хейден: Выбежал.
Насколько увлекательнее выглядели партсобрания и теоретические курсы в фильме «Красная угроза» (1949)!
Занятия в каком-то ангаре ведет комиссарша, явно помешанная. Простак-новобранец просит разрешить его сомнения: совместима ли диктатура пролетариата с народной демократией? Комиссарша впадает в истерику в духе «Мы вас всех будем жечь, вешать, стрелять – будет вам демократия». Накричавшись, подает знак дежурящим у входа головорезам. Вытащив любознательного товарища наружу, они в каком-то тупичке забивают его насмерть.
По формальным признакам «Красная угроза» и подобные ей фильмы – чистой воды нуар. Гангстеры, не переодевшись, не сменив интонацию, мимику, жестикуляцию, просто перешли из уголовных нуаров в идеологические. Разве что теперь они называли друг друга товарищами – а так занимались тем же, что и прежде: убивали полицейских, осведомителей, отступников; подкладывали честным, наивным парням развратных девок, лишавших их воли и разума; гнались через всю Америку за порвавшими с партией любовниками; при виде ордера на арест впадали в ступор или сходили с ума.
Это даже не пропаганда: пропаганда должна хоть чуть-чуть, но соотноситься с реальностью. В конце концов, ничего не стоит подправить реальность. В советском кино времен Большого террора оппозиционеры тоже убивали, взрывали и шпионили – но экранный мир соотносился с реальным, даже если предположить, что оппозиция состояла из одних вегетарианцев, хотя бы потому, что и в реальности оппозиционеров обвиняли в терроре и диверсиях. Умерших своей смертью политиков могли объявить умерщвленными врачами-убийцами, аварию – выдать за теракт. Но «умерщвленный» товарищ действительно умер, а «взорванный» поезд – сошел с рельс. Пропаганда «красной паники» озадачивает отсутствием даже попытки связать жизнь и кино. На экране красные убивают и убивают. А в реальности никому из них ни разу не инкриминировали ни одного трупа.
Почему Хеллман не знала, вступил ли ее муж Хэммет в партию? Потому что не спрашивала. Почему не спрашивала? Потому что он все равно бы не сказал. А сама-то Хеллман состояла в партии? В 1936 году – не состояла. А в 1937-м? Бог весть. Но на X Национальном съезде компартии в июне 1938-го присутствовала. А беспартийные попутчики там могли присутствовать? Почему бы и нет. Тот же Уэксли регулярно ходил на партсобрания, но в партию так и не вступил.
Как только заходит речь о членстве того или иного человека в партии, вопросов оказывается на порядок больше, чем ответов. Общих партсобраний в Голливуде не проводили: собрания проходили по профессиональным ячейкам, насчитывавшим в среднем человек по двенадцать.
В 1936–1947 годах в партии состояло триста голливудских работников (во всей Калифорнии насчитывалось на пике партийного влияния не более десяти тысяч коммунистов). К 1947-му не менее пятидесяти из них умерли или уехали. К тому же эти триста человек состояли в партии не одновременно. Лишь немногие – Эндор, Лоусон, Коул – сохраняли партбилет все эти годы. Бывало, что роман с партией длился считанные месяцы. Кое-кто не мог лет пять спустя толком припомнить, когда он в партию вступил, а когда вышел.
Зато ФБР помнило все. Его оперативники дважды – в 1943-м и в 1945-м – проникали по ночам в штаб-квартиру партии и фотографировали учетные карточки. Расшифровка картотеки затянулась до 1947 года. ФБР идентифицировало 252 партийцев, включая 47 актеров, 45 актрис, 8 продюсеров, 15 режиссеров и 127 сценаристов.
Я должен был запомнить около 150 имен, адресов и телефонов, и я их запомнил. Вы не поверите, что это возможно. Я сообразил потом, что это было глупостью – у ФБР были имена, телефоны и жизнеописания каждого из трехсот участников курсов, включая 250 членов партии. Я мог бы избавить себя от хлопот и звонить в ФБР, чтобы узнать номера телефонов. – Вебер.
Почему потребовалась «расшифровка», да еще затяжная? Почему некоторые (или многие) коммунисты состояли на учете под псевдонимами? Скользкий вопрос. Партия вышла из подполья еще в первой половине 1920-х годов. В годы войны она беззаветно поддерживала ФДР. Зачем скрывать свою партийность?
Легальность легальности рознь.
Компартия США – как и все рабочее и социалистическое движение – накопила слишком болезненный опыт. Ее легальность условна: она скорее не запрещена, чем разрешена. Мировая практика говорит, что гарантий от «белого террора» не дает никакая демократия. Взгляните, говорят себе коммунисты, что случилось в Германии с мощнейшей компартией мира, что случилось с китайской компартией, преданной своим боевым союзником Чан Кайши. Быть коммунистом опасно для жизни: во многих странах – реально, в остальных – потенциально. Руководителю Баварской Советской Республики Евгению Левине, расстрелянному в 1919-м, приписывали фразу:
Мы, коммунисты, все покойники в увольнительной.
Поэтому и меняют имена политработники, тот же Роббинс-Лоуренс. Он выбрался из страны, где красных убивают – весьма возможно, что окажется еще в каком-нибудь столь же неприятном месте или что в США случится свой «венский февраль».
Даже если речь об угрозе жизни не идет, членство в партии – особенно в США – убийственно для карьеры и репутации. Репутация для звезд дороже жизни – иногда в буквальном смысле слова. Потому и осторожничают звезды.
Уилер: У вас было партийное имя?
Вирджиния Фиртель: Нет. Американский консул в Цюрихе сказал мне, что оно у меня есть, назвал мне имя и спросил, знаю ли я эту женщину, и я сказала «нет» совершенно уверенно; а он сказал, что это я. Так что вроде бы у меня было другое имя, и я его просто не знала. ‹…›