Вы не ослышались: конгрессмены, расследующие деятельность ФТП, впервые узнали, кто им руководит, на восьмом дне слушаний.
В 1938-м Америка еще изумлялась и невежеству следователей, и словоохотливости Хаффман — родовой, как покажет будущее, патологии ренегатов.
Конечно, как сказал мистер Демпси, не всегда можно верить тому, что читаешь в прессе, по причине свободы, которой она пользуется; но разные организации использовали эти пьесы. Они использовали их там, где происходили стачки, там, где стачки оказывались неэффективными, и они сами утверждают, что используют их, чтобы побуждать к борьбе с буржуазией. Ну, на самом деле их лозунг, как они его выдвигают в своих журналах, и это не опечатка (а я думаю, что это не опечатка, потому что это повторялось двадцать раз), звучит: «Буржуа опасен для общества». Вот так они воспитывают классовую ненависть.
До такого выразительного лозунга не додумались ни Фостер, ни Голд, ни Джером — только Хаффман.
В 1938-м следователи КРАД еще делились на добрых и злых.
Демпси: А что такого коммунистического в «Энергии»? Вы не путаете коммунистические пьесы с пропагандистскими? Можете ли вы указать хоть на что-то такое в «Энергии», чего выдающиеся и замечательные члены Конгресса не говорили в связи с дискуссией о государственной собственности?
Хаффман: Мистер конгрессмен, по поводу любой из упомянутых мною пьес я могла бы дать анализ того, что мы чувствуем, что они такое, и что такое коммунистические пьесы, используемые для коммунистической деятельности.
Демпси: Минуточку. Пропагандистские пьесы — это другое дело. Расскажите мне про «Энергию». Что коммунистического в пьесе «Энергия»?
Хаффман: Честно говоря, сейчас я не могу припомнить «Энергию».
Демпси: Но вы чувствуете, что она коммунистическая?
Хаффман: Я чувствую, что это пропаганда, используемая для коммунистической деятельности, да, сэр.
Хаффман обладала даром достать даже «добрых следователей».
Демпси: И вы относите «Энергию» к этой категории пьес?
Хаффман: Конгрессмен Демпси…
Демпси: Вы можете ответить просто «да» или «нет»?
Хаффман: Да. И позвольте мне привести еще один пример.
Демпси: Не нужны мне никакие больше примеры.
19, 20 и 22 августа выступили еще несколько «дружественных свидетелей».
Актриса Салли Саундерс, пикантная блондинка родом из Вены, уличила ФТП в потворстве расовой интеграции. Стоило девушке приступить к репетициям нашумевшего мюзикла ФТП «Пой за ужин», как ей «позвонил негр, чтобы пригласить на свидание».
Салли бросилась жаловаться продюсеру (и коммунисту) Харольду Хекту, легендарному «человеку-оркестру» Голливуда и Бродвея, но тот оскорбил ее еще пуще: «Салли, ты меня удивляешь. Негры имеют такое же право на жизнь, свободу и счастье, как и ты».
Я не могу работать с неграми из-за запаха, свойственного их расе. Если мое белье выстирала негритянка, мне приходится его проветривать перед тем, как надеть. — Саундерс.
Чарльз Уолтон, уволенный, как он утверждал, из ФТП за антикоммунистические убеждения, подтвердил: на корпоративных вечеринках негры танцевали с белыми девушками.
Уильям Харрисон Хамфри сам ушел из ФТП, не в силах больше выносить скрытую коммунистическую пропаганду. Страшно подумать, какие душевные муки он испытывал, когда играл в одной из документальных пьес самого Браудера.
Фрэнсис Верди видела, как перед спектаклями ФТП в фойе распространяли коммунистическую литературу. По ее словам, в июле 1937-го из ФТП уволили 175 профессиональных актеров, чтобы взять на их место идейно выдержанных дилетантов.
Сенатор Джозеф Бейли (Северная Каролина) возмутился тому, что Конгресс — «Одна треть нации» включала инсценировку слушаний по жилищному вопросу, — получился у ФТП похожим на советский парламент, где «одобряют, а не голосуют». А в процессе подготовки «Одной трети» Арент несколько месяцев получал зарплату, хотя ровным счетом ничего не делал: только газеты читал.
Не все претензии носили дилетантский характер. КРАД обратила внимание и на реальные, родовые дефекты ФТП. Хотя бы на такой пустяк: электрики позволяли себе тратить на подготовку сцены от 34 до 40 часов, хотя в частном театре управились бы с тем же объемом работ часа за три.
Чистосердечная Флэнаган рвалась выступить перед КРАД, но Дайс оттянул ее вызов до декабря. К этому времени первые полосы газет уже захлебнулись алармистскими заголовками о красном заговоре в театре. Флэнаган могла теперь говорить что угодно и сколь угодно убедительно. В общественном сознании окончательно оформилось представление об ФТП как о рассаднике коммунистов.
Перед допросом Флэнаган публику «разогрела» 5 декабря 1938-го ее помощница Эллен Вудвард. Она усомнилась в способности Хаффман квалифицированно оценивать наличие пропаганды в спектаклях. Привела одобрительные (а то и восторженные) отзывы ведущих критиков. Огласила успехи актеров, покинувших ФТП ради коммерческой карьеры, но слывущих жертвами «красного террора».
Никого из «свидетелей защиты» КРАД не «просвечивала» так, как ее. Не страдает ли она психическими расстройствами? Способна ли она распознать собственную подпись на документах?
Дьявол кроется в мелочах. Непоправимую ошибку Вудвард совершила, употребив выражение «капиталистическая пресса».
Томас: Какая, вы сказали, пресса?
Стейрнс: Она сказала: «Капиталистическая пресса».
Томас: Что вы подразумеваете под «капиталистической прессой»?
Дайс: Это коммунистический термин.
Что тут началось! Битый час конгрессмены обсуждали несчастное словосочетание. Вудвард лепетала: капиталистическая пресса — это та, «за которой стоит крупный капитал». Обрадовавшись, члены комиссии — словно в города играли — называли одну газету за другой, добиваясь, чтобы Вудвард проанализировала их на предмет «капиталистичности». Дошла очередь и до New Masses, и до Daily Worker: о них (как, впрочем, и о многих буржуазных газетах) Вудвард не нашлась, что сказать. Конгрессмены восполнили пробел в ее эрудиции, с удовольствием зачитав благожелательные отзывы о ФТП критиков-коммунистов.
Финальным аккордом допроса стало обсуждение «Восстания бобров» как одного из самых зловредных образцов коммунистической пропаганды. Эксперты с психфака Нью-Йоркского университета удостоверили сугубо положительное влияние спектакля на детей. Но зачитавшая их заключение Вудвард — при всей своей театральной квалификации — просто не понимала, что она и комиссия выступают в разных жанрах.
Черед Флэнаган настал 6 декабря.
Комнату с высокими стенами и огромными люстрами заполняла выставка материалов о Федеральном театре и Писательском проекте. Но все, что я смогла в тот момент разглядеть, — это лица тысяч участников ФТП.
Клоуны на арене… телефонистки за пультами… актеры в неряшливых гримерках… привычно разминающиеся акробаты… Костюмерши, придающие дешевому реквизиту дорогой вид… музыканты, сочиняющие партитуры так, чтобы добиться максимума от наших зачастую случайных оркестрантов… драматурги, работающие над текстами, держа в уме возможности наших актеров… плотники, бутафоры, капельдинеры. Тем утром судили именно их.
Меня вызвал ‹…› председатель Дайс, стройный техасец с тягучей ковбойской речью и большой черной сигарой. Я хотела говорить о Федеральном театре, но комитет — явно нет. Как только слушания закончились, я вдруг подумала, насколько все это напоминает плохо поставленную сцену в зале суда; это было недостаточно импозантно для слушаний Конгресса, от которых зависело будущее тысяч человеческих существ. В любом деле, от которого зависит жизнь и репутация одного-единственного человека, даже обвиняемого в убийстве, наша американская система требует участия судьи, натасканного в законах, защитника, правильно подобранного жюри, и превыше всего — правильно проведенных слушаний для обеих сторон. А комитет, который несколько месяцев создавал дело против Федерального театра, делал это за закрытыми дверями и представлял прессе только одну сторону. Из тысяч — от побережья до побережья — участников проекта комитет произвольно отобрал десять свидетелей, всех из Нью-Йорка, и произвольно отказал буквально сотням других, причастных к проекту или нет, которые просили их выслушать.
Привыкнув переигрывать и располагать к себе высокопоставленных ньюдилеров, Флэнаган пыталась с ходу перехватить инициативу, озадачить конгрессменов парадоксами, игрой слов. Беда была в том, что ни парадоксы, ни иронию они не понимали.
Флэнаган: Начиная с 29 августа 1935 года я боролась с антиамериканской бездеятельностью.
Дайс: Нет, об этом мы поговорим через минуту.
Флэнаган: Прошу вас, послушайте. Я сказала: «С антиамериканской бездеятельностью».
Дайс: Бездеятельностью…
Флэнаган имела в виду безработицу, для борьбы с которой был создан ФТП.
Легче всего было опровергнуть монополию «Рабочего альянса»: Флэнаган показала, что ФТП работал с 24-ю профсоюзами. Гораздо сложнее — опровергнуть претензии к содержанию или интерпретации пьес: вопросы у КРАД возникли к 26 из 924 постановок ФТП.
Джо Стейрнс: Некоторые пьесы пропагандировали классовое сознание.
Флэнаган не отрицала «пропагандистский характер» некоторых из них. Но, на ее взгляд, пропаганда — это «просвещение, сфокусированное на определенных вещах».
Вот, например, пьеса Арента «Треть нации»: ведь это спектакль не за коммунистов, а за демократию, за улучшение жилищных условий. Томас не понимал, за какую именно демократию и что такое вообще «жилищные условия». Флэнаган возмущалась: мы, что, здесь собрались дискутировать, что такое демократия? Но все равно погрязала в бессмысленных ответах на бессмысленные вопросы. В чем вообще предназначение театра? В развлечении? А как театр подбирает репертуар? А может быть, театр преподает некие идеи?