Коричневые слюни стекали из уголков набитого жевательным табаком рта мистера Брауна, восхитительно контрастируя со сногсшибательных размеров брильянтовым кольцом, с которым он не расставался. — Кегни.
У Джорджа Брауна была бескорыстная мечта: он жил пламенной страстью к пиву «Хайнекен» и трогательно хвастался перед деловыми собеседниками (порой в ущерб бизнесу), что его дневная норма достигла 72 бутылочек, но он надеется довести ее до ста.
Отягощенное многочисленными подбородками лицо шарообразного коротышки, «хвастливого сквернослова» Уильяма Байоффа, сына одесского стекольщика Лазаря Баевского, украшал косой рваный шрам. На студиях шептались, что в Чикаго, где Байофф вырос, его — с девятилетнего возраста — знали как Вилли Шмаровоза («Эй, мистер, моя старшая сестра сейчас одна дома»), сутенера с садистскими замашками.
По другим данным, Уильям, который тогда еще звался Моррисом, ушел из дому, не поладив с мачехой, в четырнадцать лет. В семнадцать лет его взял к себе шофером (по словам Байоффа, из жалости) Майкл Гелвин, Глава — бандитского даже по чикагским меркам — профсоюза водителей грузовиков (так называемых тимстеров).
Байофф перегонял фуры с запретным спиртным, поддерживал закон и порядок в подпольных казино и распивочных, совмещенных с борделями. Перейдя в стаю гангстера Джека Зута, вышибал долги. Но в 1930 году Зут засветился в шумном деле об убийстве репортера Джейка Лингла, пытавшегося шантажировать мафию, наделал глупостей, ударился в бега и погиб. Стая разбежалась, территорию Зута поделили конкуренты: Байофф впал, казалось, в бесповоротное ничтожество. Торговал дешевыми девками и пытался сшибать по полцента за фунт курочки с торговцев кошерными цыплятами. Насколько велик был его авторитет, говорит уже то, что даже богобоязненные лавочники безнаказанно послали его подальше со своей Фултон-стрит.
Работящий ирландец Браун, в отличие от Байоффа, в одиннадцать лет пошел подмастерьем к театральным декораторам. Вступил в МОТР в пятнадцатилетнем возрасте, преуспел было на профсоюзной стезе, возглавил местное отделение союза (450 человек), но тут случился великий кризис. Работы не было, взносы никто не платил: с горя Браун согласился помочь куропродавцам в разрешении их междоусобиц.
Тут-то они с Байоффом и встретились.
Кто кого «соблазнил»? Вроде бы амплуа распределены однозначно: прирожденный негодяй и честный парень, от собачьей жизни ступивший на кривую дорожку. Архивы чикагской полиции рисуют иную картину.
У Байоффа — с его безусловно криминальным анамнезом — лишь один «привод». В 1922 году ему дали полгода за избиение проститутки, но вышел он через неделю благодаря протекции, которая ему еще несоразмерно аукнется. Освобождение никто не удосужился хоть как-то оформить, и с точки зрения закона он пребывал в бегах.
Досье Брауна — при его безусловно трудовом анамнезе — читать гораздо интереснее. В 1924-м его задержали (с двумя стволами) по подозрению в участии в гангстерской перестрелке. В 1925-м он угодил в госпиталь с пулевым ранением: по его словам, шел себе домой, а тут пуля прилетела и ага. Его предшественник на посту местного главы МОТР уволился по собственному желанию: по слухам, после того как мистер Браун избил его свинцовой трубой.
Браун-то и сманил Байоффа на профсоюзную работу.
Я сказал Джеку Миллеру, что теперь все владельцы кинозалов должны платить зарплату двум киномеханикам, а не одному. Миллер сказал: «Бог мой, это же конец всему моему шоу». Я ответил: «Если бабушку убили, значит, бабушка должна была умереть». — Байофф.
Когда социальный статус Байоффа повысится головокружительно и решать вопросы он будет уже не с ничтожными джекмиллерами, а с голливудскими небожителями, он не станет суетиться, не изменит деловой, спокойной, чикагской манере.
Я обнаружил, что торги с продюсерами всегда проходят одинаково. Вы заходите к ним, и они начинают голосить, что их грабят-раздевают. И ноют, и ноют. Я — человек занятой, я вообще не высыпаюсь. Когда они затухают, меня будит наступившая тишина, и я говорю: «Итак, джентльмены, где бабки?»
Отношения с мафией — путаный, жестокий лейтмотив истории рабочего движения. Первые юнионисты и первые гангстеры — в равной степени «враги общества» — вышли из одной социальной среды, росли на одних улицах. И те и другие знали, что хозяева жизни внемлют только языку насилия: на первых порах гангстеры помогали рабочей самообороне.
Потом мафия оформилась в капиталистическую монополию и вышла на рынок: теперь хозяева делали ей предложения, звучавшие гораздо соблазнительнее тех, что могли бы сделать рабочие. Гангстеры стали штурмовиками, громили забастовки, а заодно подминали под себя профсоюзы, что позволяло повышать ставки, шантажируя хозяев стачками и саботажем.
Байофф с Брауном — клерки нижнего звена бандитской монополии — не имели никаких шансов подняться хотя бы на ступень выше. Но в 1929-м владельцы крупнейшей сети чикагских кинотеатров Барни Балабан и Сэм Кац (в 1936-м они возглавят, соответственно, Paramount и ее прокатную сеть) на четверть урезали зарплату киномеханикам. Поклявшись вскоре вернуть ее на прежний уровень, к 1933 году они клятву так и не сдержали.
Браун зашел к Балабану и потребовал — угрожая стачкой — расплатиться. Балабан (четверть века в кинобизнесе — не шутка) видал и не таких, как Браун, и собственноручно вышвырнул его на улицу. Однако, поразмыслив, через пару дней велел разыскать его и предложил 7 200 долларов, чтобы навсегда закрыть вопрос о задолженности по зарплате. Они было ударили по рукам, но на Шмаровоза снизошло откровение. Он отругал продешевившего партнера. Ведь можно было бы получить, страшно подумать, даже пятнадцать, а то и (чем черт не шутит) двадцать тысяч.
Компаньоны вернулись к Балабану и, посетовав, что не могут сдержать народный гнев, попросили двадцать тысяч на бесплатный суп для безработных механиков. Идея Балабану понравилась: в налоговой декларации он укажет, что бесплатный суп обошелся ему в сто тысяч.
Партнеры, однако, получили всего девятнадцать тысяч. При передаче денег адвокат прокатчиков Лео Спиц, воскликнув: «А это мне за хлопоты!», умыкнул одну из банковских упаковок. Браун же и Байофф отправились обмывать «сделку века» в «Клуб 100», принадлежавший Нику Чирчелле, птице высокого полета: Ник работал на Фрэнки Рио, телохранителя Аль Капоне. Считается, что именно Рио в 1929 году забил бейсбольной битой трех коллег, не угодивших Капоне, на глазах будущего сценариста Брайта.
И Чирчелла, и Рио тем вечером заседали в клубе и немало изумились, наблюдая, как хронический неудачник Байофф, знакомый им чуть ли не с детства, просадил за вечер немыслимые триста долларов. Полюбоваться на это они вызвали Фрэнка «Костолома» Нитти, местоблюстителя отбывающего срок Капоне. О масштабности его мышления свидетельствует версия, что Зангара не покушался на ФДР, а выполнял заказ Нитти убить Чермака, чьи продажные полицейские пытались годом раньше убить самого Нитти.
Байофф и Браун не могли отказать себе в удовольствии снова и снова перебирать детали удачной аферы. Подосланные Нитти хостес быстро выяснили, что произошло. Нитти приказал Байоффу и Брауну явиться через два дня к нему на виллу. Два дня парочка дрожала, предчувствуя лютую смерть за самоуправство. Когда же они — в своих лучших костюмчиках — явились на встречу, их ожидал цвет подполья: Поль «Официант» Рикка — шафер на свадьбе Капоне, Чарли Фискетти — кузен и консильери Капоне, и специально прибывший из Нью-Йорка Луис «Лепке» Бухальтер, менеджер (совместно с Альбертом «Безумным Шляпником» Анастазиа) кошмарной «Корпорации убийств».
По версии не столь колоритной, аудиенции на вилле не было. Брауну и Байоффу просто приказали явиться в некий салун. Потом Брауна вывезли на берег озера Мичиган, где Рио провел с ним душеспасительную беседу: «Ты всегда уважал понятия, другого бы мы на твоем месте грохнули, но ты — свой парень, поэтому отныне ты будешь нашим другом». Что означало: можешь и дальше заниматься вымогательством, но мы будем забирать половину выручки. Браун вроде бы отнекивался от такой чести, но с Рио сложно было спорить. Байофф же ликовал.
По всем понятиям, инициатива «шестерок» была безусловно наказуема. С другой стороны, «крестные отцы» были в первую очередь бизнесменами, а уже потом — садистами-психопатами. Им самим стало немного стыдно за то, что они не замечали золотую жилу под ногами.
Не то чтобы кино раньше не попадало в поле зрения мафии. Нью-йоркские «семьи» издавна «держали» союз технических работников кино. В 1932 году его председатель Сэм Каплан покинул свой пост, прихватив двести тысяч из профсоюзной кассы. Его преемник, очевидно в порядке борьбы со злоупотреблениями, завел себе хорошего компаньона — самого Бухальтера.
В Чикаго аналогичный профсоюз возник в 1915 году, а через пять лет его возглавил Томас Мэлой. Прежде он работал шофером у профсоюзного босса Мосси Энрайта, а когда того убили, решил сам заняться кинобизнесом. На новом посту он провел пятнадцать хлопотных лет. Когда в 1924 году враждебная Мэлою фракция киномехаников попробовала низложить его, на собрание зашли несколько людей с автоматами и без лишних слов разрядили их в потолок. Оглушенные и с ног до головы осыпанные штукатуркой механики проголосовали — в положении «лежа» — за продление мандата Мэлоя.
В 1931-м оппонента Мэлоя застрелили за два дня до того, как тому предстояло давать Большому жюри показания в деле о коррупции. В 1933-м уволенный Мэлоем смутьян явился выяснять отношения к нему в кабинет. Прямо в кабинете наглеца застрелил Ральф О’Хара, секретарь Мэлоя. Суд признал его действия необходимой самообороной.
Не стоит рисовать в воображении агитпроповские образы лубочно-бесстрашных, вооруженных одним лишь чувством собственной правоты борцов за права трудящихся, которые грудью встречают пули озверевших бандитов. В этом бизнесе все стоили друг друга: оправдание О’Хары не обязательно свидетельствует о продажности чикагского правосудия.