зыгрывают, я изо всех сил забарабанила кулаком в дверь.
Каково же было мое изумление, когда в проеме распахнувшейся двери я увидела человека, которого невозможно было спутать ни с кем другим. Это был Чарли Чаплин! ‹…›
Чаплин, уже немолодой тогда человек, пройдясь на руках к корзине с напитками, принес мне в зубах бутылку шампанского. И еще больше удивилась я, когда он — на виду у всех — бережно усадил меня на диван и принялся целовать мне пальцы. «Просто невероятно, — приговаривал он, — что эта ручка убивала нацистов, косила их сотнями, била без промаха, в упор». Репортеры начали фотографировать мою руку крупным планом. Потом, через некоторое время, я увидела этот снимок во многих американских газетах.
Нашлись провокаторы, покусившиеся на героический образ Людмилы. Точнее говоря, провокаторов нашел Бесси. Ими оказались автор пьесы Doughgirls («Девушки из теста» или «Девушки из бабла») Джордж Кауфман и бродвейский постановщик Джозеф Филдс. Свои, в общем-то, люди. Кауфман подписал «призыв четырехсот» (1939). Филдс обычно (но не в этот раз) работал в дуэте с коммунистом Эдвардом Ходоровым.
Если вся пьеса в целом отличается самым дурным вкусом, то все, что касается Павличенко, просто порочно. Я полагаю, что даю повод обвинить меня в отсутствии чувства юмора. Да. Это так. Когда речь заходит о Людмиле Павличенко, я, как и многие тысячи американцев, теряю чувство юмора. Мне не нравится пасквиль на всемирно знаменитую героиню, сочиненный господином ‹…› чей этический кодекс умещается во фразе «все ради красного словца». Когда ее и то, что она воплощает, — советский народ — превращают в повод поржать, я яростно протестую. Я протестую против того, что ее выставили в карикатурном виде. Я протестую против приписанных ей реплик: «Деньги делать так просто — просто сдавай в аренду (ленд-лиз)!» Я протестую против сцены, в которой она созывает «митинг трудящихся четвертого этажа» в вашингтонском отеле. Я протестую против того, что говорит о ней другой персонаж: «Мужчины интересуют Наталью только как мишень». Несмотря на прославивший Джорджа Кауфмана стиль — быстрый, ловкий, эффектный, — я говорю: это прокисшее тесто, и хрен с ним. — New Masses, 19 января 1943 года.
Кауфман сделал фоном матримониального водевиля сугубо вашингтонскую проблему. На работу и службу в столице призвали столько народу, что свободное жилье кончилось в мгновение ока. Апартаменты, где проводили медовый месяц герои водевиля, превратились в безумную коммуналку. Что русскому здорово, то американцу смерть. Снайпер Наталья Москорофф, истомившаяся в отдельном номере, с восторгом влилась в привычный коммунальный мир. Гнев Бесси утрирован и беспомощен: страшнее антисоветчины, чем водевиль Кауфмана, в Америке, влюбленной в русских, было не сыскать. Появление Натальи сигнализировало лишь о популярности Павличенко, как и экранизация «Девушек» (1944) с Евой Арден в роли Натальи.
Характерно, что о «после СССР в Голливуде», спецпредставителе Комитета по делам кинематографии (КДК) Михаиле Калатозове, тот же Бесси писал без особого почтения.
Его красивая жена-актриса[29] приготовила и подала один из тех русских ужинов, которые длятся часами не только из-за количества блюд, но и потому, что каждое блюдо неоднократно прерывается тостами.
Калатозов и его жена не говорили по-английски.
Хозяин провозгласил тосты в честь своей жены, Бетт Дэвис, Нормана Корвина, переводчицы Зины, Золтана Корды, меня, моей жены и носимого ею во чреве ребенка, который, будь то мальчик или девочка, понесет вперед великие демократические и даже революционные традиции американского народа.
Он пил не из бокала, а из рога, и его способность поглощать водку была столь же поразительной, как и его аппетит. Его громовый голос, наверное, был слышен через четыре дома, и он терпеть не мог, чтобы его прерывали.
Медовый месяц США и СССР длился почти четыре года.
В 1942-м Time объявил Сталина человеком года. В 1943-м Life посвятил СССР спецвыпуск со Сталиным на обложке. Америка восхищалась его чуть уловимой, спрятанной в усы улыбкой (скорее, тенью улыбки), которую запечатлела Бурк-Уайт, единственная американская журналистка, снимавшая мать Сталина, и единственная, оказавшаяся в Москве 22 июня. Безнадежно непроницаемый «Джо» (странно было бы требовать от Сталина военной поры голливудской улыбки) чуть расслабился, увидев, как Литвинов, посол в США, словно мальчишка-ассистент, легким движением руки меняет лампы-вспышки, будто всю жизнь только этим и занимался.
Колдуэлл, муж Бурк-Уайт, написал повесть о партизанах «Всю ночь напролет». Йип Харбург — хит «И имя ее — Россия». По инициативе Робсона вышел сборник «Любимые песни Красной армии и флота». Моднейший бэнд «Фред Уоринг и Пенсильванцы» наяривал «Три танкиста, три веселых друга» по радио NBC. На CBS Орсон Уэллс читал «Петю и волка». Сэндберг посвятил стихи Шостаковичу. Седьмой симфонией Шостаковича дирижировал 4 октября 1943-го Стоковский. Пятой симфонией, посвященной Роем Харрисом советскому народу и исполненной в 25-ю годовщину Красной армии, 23 февраля 1943 года, — Кусевицкий. Даже этот белоэмигрант перешел на язык агитпропа, назвав искусство «мощным оружием войны».
Клёрман поставил в театре «Гильдия» «Русских людей» Симонова в адаптации Одетса. Премьеру посетили Литвинов и американский посол в Москве — адмирал Стэндли, министр финансов Моргентау, прочая знать. Спектакль, впрочем, выдержал всего лишь 39 представлений. Не состоялась и экранизация «Русских людей» Майлстоуном на основе версии Одетса и с Ингрид Бергман в главной роли, задуманная продюсерами Борисом Морросом и Сэмом Спигелем. Моррос — единственный достоверно установленный советский разведчик в Голливуде, но это отдельная история: к фильму по Симонову НКГБ отношения не имел.
Ленгстон Хьюз воспевал Сталинград:
К нему с надеждой тянутся все те,
Кто все еще блуждает в темноте,
Не зная, как себе помочь.
Нащупав путь, они бредут сквозь ночь
И, как пароль, друг другу говорят
Одно лишь слово:
«Сталинград».
Эдвард Робинсон мечтал выступать на фронте, перед бойцами Красной армии, сыграть в советском фильме. Но Глава КДК Большаков ответил: «Кинокомитет не предвидит возможностей использования Робинсона в советских картинах».
Синатра как простой волонтер принимал в офисе ПРВ одежду, пожертвованную нью-йоркцами русским людям. В честь ПРВ Эллингтон 23 января 1943-го исполнил в Карнеги-холле симфонию «Черное, коричневое и бежевое». Радио разносило по всей Америке стихи, которые Стивен Бене — поэт и агент УСС — прочитал на очередном благотворительном банкете ПРВ на тысячу человек в нью-йоркском отеле Waldorf-Astoria 18 мая 1942-го:
За Россию, за непобедимый народ,
За народную непобедимую армию,
За красноармейцев и партизан,
За наших собратьев по оружию,
За великий народ, что остановил
Огромную машину, пожиравшую нации,
Остановил и порвал ее передачу.
Да что там Бене. Джей Горни и Генри Майерс положили на музыку строки специального бюллетеня, выпущенного генералом Макартуром, убежденным антикоммунистом, после разгрома немецких войск под Москвой:
Сложившаяся ситуация свидетельствует о том, что надежды цивилизации покоятся на достойных знаменах храброй Красной армии.
Когда Джея вызвали в КРАД, его спросили, писал ли он музыку для песни о Красной армии. Он сказал: «Да, но только музыку. Слова написал генерал Макартур». — Эдвард Элиску.
Лоузи в ожидании, когда же армия наконец ответит ему взаимностью и призовет под свои знамена, за такую же символическую плату, как в ФТП — 30–35 долларов в неделю — режиссировал шоу-митинги ПРВ в Нью-Йорке, Вашингтоне, Бостоне, Чикаго, Детройте.
Белоэмигрант Семененко, питавший горячие патриотические чувства к России, работал вице-президентом Первого национального банка в Бостоне. Банк много инвестировал в ведущие киностудии. Мне было достаточно сказать ему: я хочу Тайрона Пауэра, Элеонор Пауэлл, да кого угодно — и он их привозил. Ораторами на первом митинге были лорд Галифакс, Громыко, Генри Уоллес и Джозеф Дэвис.
Апогея кампания за второй фронт достигла 22 июля 1942-го: по призыву КПП шестьдесят тысяч человек собрались в парке Мэдисон-сквер. Честь считаться режиссерами митинга у Лоузи будет оспаривать Мартин Ритт.
Тот, кто мешает нашим усилиям, кто требует невмешательства, является врагом нашей республики. — Cенатор Клод Пеппер.
У нас есть люди, есть необходимые материалы. И мы знаем лишь один путь к победе — немедленное открытие второго фронта. — Джозеф Керран.
С четырнадцатиминутным обращением по телефону из Голливуда выступил Чаплин.
На полях сражений в России решается вопрос, восторжествует демократия или погибнет. Судьба союзников в руках коммунистов. Русским очень нужна помощь. Они просят нас открыть второй фронт. Можем ли мы позволить себе ждать до тех пор, пока будем полностью готовы и уверены в победе? Можем ли мы позволить себе роскошь играть наверняка? Россия сражается у последней черты. Но эта черта — и последний оплот союзников. Когда рушится наш мир, наша жизнь, наша цивилизация, мы обязаны пойти на риск. ‹…›
Остерегайтесь умиротворителей — они выползут из своих нор и станут требовать заключения мира с Гитлером-победителем и скажут: «К чему жертвовать жизнями американцев? Мы можем договориться с Гитлером по-хорошему». Берегитесь нацистской ловушки. Нацистские волки напялят овечьи шкуры. Они предложат нам выгодные условия мира, и, не успев опомниться, мы окажемся в плену у нацистской идеологии. И тогда мы станем их рабами. Нацисты отнимут у нас свободу и будут контролировать наши мысли. Гестапо будет управлять миром. Они будут управлять нами и на расстоянии. ‹…› Прогресс человечества будет приостановлен. Права меньшинства, права рабочих, гражданские права — все это уйдет в прошлое.