знью. Когда-то он был музыкантом, но франкисты убили его жену и дочь, и теперь он анонимный эмиссар революции. Испания делегировала его в Лондон — убедить промышленных воротил отказаться от поставок угля франкистам.
Убедить их не удается, и Денар поступает немыслимым для голливудского героя образом: агитирует шахтеров саботировать поставки угля. Если коммунальный опыт героинь «Нежного товарища» адептам социал-дарвинизма казался святотатством, страшно представить, какие чувства вызвало у условной Айн Рэнд «Доверенное лицо».
Красивая легенда гласит, что Рудольф Бреда, попутно соблазнив лучших женщин Голливуда, настолько одурманил его мужчин романтикой Коминтерна, что стал прототипом всех экранных вождей Сопротивления — прежде всего Виктора Ласло («Касабланка»). Вездесущего и неуловимого командира пражского подполья в «Заложниках» Коул без затей назвал Поль Бреда.
Был ли Кац единственным живым профессионалом подполья, которого знал Голливуд? Объективно да. Субъективно нет. Голливуд знал не Каца, и даже не Каца, укрывшегося под псевдонимом, а героя воображаемого фильма о подполье, которого играл Кац. Прототип вымышленного героя — герой, вымышленный героем неподдельным.
Мюллер и Денар, безусловно, имеют много общего с Кацем. Мюллер, как Кац, — финансовый курьер подполья. Миссия Денара напоминает поездку Каца в Англию с документами, захваченными на конспиративных квартирах гестапо и абвера.
Самой регламентированной областью кинопроизводства были фильмы о союзниках. Иначе и быть не могло. Мир не знал подобного союза. Братьями по оружию были вынуждены стать страны в лучшем случае радикально антагонистичные, а в худшем — стоявшие на грани беспощадного сражения друг с другом. Скрепить коалицию средствами кино можно было лишь радикально, словно их и не было в помине, отказавшись от всех старых стереотипов (из которых, собственно говоря, состояла безупречно стройная картина мира классического Голливуда) и спешно создав новые.
Китай, разодранный гражданской войной всех против всех, ставший под властью Чан Кайши синонимом коррупции, надлежало прославить как единую и благородную нацию. Сценарий «Семени дракона» (1944) ДВИ отдал на экспертизу и цензуру китайскому консулу в Лос-Анджелесе, как прежде магнаты отдавали сценарии Гисслингу. Консул счел сценарий унизительным для китайского народа, и авторы, включая коммунистку Маргерит Робертс, два года его переписывали.
Экранная Великобритания традиционно была страной вчерашнего дня, а ее история — сокровищницей сюжетов о «бенгальских уланах», несущих бремя белого человека на окраинах империи. Отныне ей надлежало стать не только бесклассовым обществом, но и империей, не повинной в кровавом грехе колониализма.
Колониальную тематику стоило табуировать в первую очередь. Германия, лишенная собственных колоний, обратила национальную травму себе на пользу. Как и Япония, она завоевывала симпатии угнетенных народов, выступая в роли избавительницы от колониального гнета, а то и спасительницы от геноцида. Напоминать о колониальных подвигах ближайшего союзника США можно было, лишь желая его погибели. Меллетт уговорил RKO изъять из проката «Ганга Дин» (1939), а Майера — отложить экранизацию «Кима» Киплинга.
Забыть об Индии следовало как можно скорее. Японцы не только стояли у ее ворот, но и формировали Свободную индийскую армию. США было легко войти в положение британского союзника. Американцы только что отступили с Филиппин: японские оккупанты, установив режим кромешного террора, одновременно провозгласили марионеточную республику, которой сулили райское будущее в составе Великой восточноазиатской сферы сопроцветания. ДВИ изъял из проката «Настоящую славу» (1939), чтобы лишний раз не напоминать об американской оккупации, стоившей Филиппинам в начале века миллиона жизней.
Белл относился к Великобритании, как к нервической барышне, готовой по поводу и без повода падать в обморок.
Вот Голливуд с наилучшими намерениями призвал на борьбу с нацистами Шерлока Холмса. Но «Шерлок Холмс и голос террора» (1942) англичанам показывать нельзя, поскольку — вы не поверите — инспекторы Скотланд-Ярда бессильны без помощи великого сыщика сорвать планы диверсантов.
В «Секретах Скотланд-Ярда» (1944) поймать шпиона удается, не прибегая к услугам Холмса, — но до этого шпион сумел проникнуть в секретное криптографическое подразделение. Англичане обидятся, узнав, какого мнения Голливуд об их способности оберегать военную тайну. У «Министерства страха» (1944) Ланга тот же изъян: шпион проник в высшие военные круги. К тому же разбомбленный Лондон в этом полубредовом нуаре выглядит слишком мрачно. А вот в «Великом перевоплощении» (1942), напротив, борьба разведок разворачивается в слишком чинной, слишком джентльменской атмосфере. Англичане и так думают, что янки презирают их, а теперь еще и вообразят, что Голливуд не ценит их кровь, пот и слезы.
В подрыве доверия между союзниками уличили даже викторианскую поэтику, в полном соответствии с которой в «Портрете Дориана Грея» (1945) разителен контраст между фасадом общества и его отвратительной изнанкой. Зато «Только одинокое сердце» Одетса, даром что фильм о кокни, достоин всяческих похвал. Но рекомендовать его к показу Белл тоже не может как «слишком изысканный для широких масс».
Порой не выдерживал даже главный военный цензор Байрон Прайс. По поводу очередного неблагонадежного шпионского триллера «Убийства в затемненном Лондоне» он выразил Беллу уверенность, что «Британия это выдержит». Не пощадив чувств союзника, Прайс цинично обыграл лозунг «Лондон это[33] выдержит!», давший название великому документальному плакату (1940) Хэмфри Дженнингса.
Но одновременно ДВИ пропустил, что уму непостижимо, неслыханное и откровенное оскорбление британских союзников в фильме «Цель — Бирма» (1945) по сценарию перебравших по части патриотизма Бесси и Коула. Речь шла о горстке коммандос, чья миссия в японском тылу — оказавшаяся вопреки расчетам самоубийственной — обеспечила успех массированного десанта. Уолш снял едва ли не самый достоверный голливудский военный фильм о «коллективном герое» (даже Эррол Флинн смирил свое несоразмерное таланту эго), безбожно эксплуатируемый и поныне. Панорама Спилберга («Спасение рядового Райана») по лицам джи-ай в чреве десантных судов — буквальное цитирование панорамы Уолша, передававшей весь спектр солдатских чувств перед прыжком в пекло. Бесси вложил в фильм «окопную правду» Испании, и бойцы сионистской «Хаганы» в Палестине используют его как пособие по диверсионной войне.
Но англичан фильм возмутил настолько, что через неделю его сняли с экранов и упрятали с глаз подальше на семь лет. Дело в том, что в нем вообще не упоминались ни Британия, которой вообще-то Бирма принадлежала, ни британские войска, которые как раз вели за Бирму тяжелые бои с неочевидным исходом. Янки же исполняли там, да, героическую, но локальную функцию.
Расфранченный Бесси меж тем чувствовал себя героем дня на оскаровской церемонии и был ужасно удручен, когда награда обошла его. Он так и не узнает, что с самого своего приезда в Голливуд находился под плотной опекой ФБР и уже через несколько недель Гувер велел включить его имя в концлагерный список.
Глава 27Московиты в центрифуге Голливуда. — Вышинский и Ульрих как звезды экрана. — Декоммунизация России прошла успешно
Самая пикантная страница военной истории Голливуда связана с экранным образом первого среди равных «братьев по оружию» — и недавнего «ада земного» — СССР.
Если в мае 1941-го советские фильмы были доступны в 23 городах Америки, то в июле 1942-го — уже в 288: «Фронтовые подруги», «Машенька», «Парень из нашего города», «Секретарь райкома», «Она защищает Родину», «Два бойца», «Зоя», «Как закалялась сталь».
«Радуга» настолько потрясла ФДР, что он прислал Донскому благодарственную телеграмму (режиссер держал ее на письменном столе в рамочке):
Дорогой господин Донской! В воскресенье в Белом доме смотрели присланный из России фильм «Радуга». Я пригласил профессора Чарльза Болена переводить нам, но мы поняли картину и без перевода. ‹…› С благодарностью ваш Франклин Рузвельт.
Но конкурировать с Голливудом наше игровое кино не могло по причинам, которые представители СССР внятно излагали начальству. Американцы любят своих звезд и не любят фильмы с субтитрами; ждут кино «сентиментального и индивидуально-любовного». На бумаге существовали проекты совместных постановок, но это была «улица с односторонним движением». С продюсерской точки зрения, советско-американский фильм о Зое Космодемьянской — утопия. Шансы на зрительский успех имела только советская хроника, да и то адаптированная для американской аудитории. Ее адаптацией и монтажом, как правило, занимались красные.
Первый такой фильм — «Наш русский фронт» — Ивенс и Майлстоун начали монтировать, едва появились первые съемки с советско-германского фронта. А появились они с изумительной быстротой, свидетельствующей, по словам Ивенса, о высочайшей организованности советского кинопроизводства. В работе участвовала целая «банда» идеологически близких профессионалов: Мэддоу (снова под псевдонимом Дэвид Вольф), Лейда, Лоузи. Их имен нет в титрах: сценаристом значится Пол Эллиот, писатель «потерянного поколения», парижский экспат, друг Джойса и Гертруды Стайн, чью «Жизнь и смерть испанского городка» (1937) критики ставили в ряд лучших книг о войне в Испании.
Уже 29 октября 1941-го фильм смотрели Уайлер и Литвак, но премьеры пришлось ждать три с половиной месяца. Цензурные проблемы? В некотором роде. Только на сей раз озабоченность выказала не американская сторона.
«Я верю, что вы позаботитесь изъять из комментариев все слова и строки, прямо или косвенно призывающие к открытию АЕФ», — писал Ивенсу президент советской прокатной фирмы «Арткино» (и предполагаемый участник «атомной» разведсети, что неудивительно: кинопрокат — отличная «крыша») Николас Наполи.