кабинета, они открылись, и появился сам ФДР в каталке, которую толкал сотрудник секретной службы. Он увидел Любина и сказал: «Изя, иди сюда, мне надо с тобой поговорить». Любин извинился передо мной; они пошептались, Рузвельт взглянул на меня и подал знак приблизиться. Он сказал: «Так, вы, значит, голливудский сценарист и работаете на Warner, добрую демократическую студию! Рад познакомиться, Джон!» Он запомнил из их шепота мое имя. «Передайте мои приветы Джеку Уорнеру и его пацанам. Вы делаете великое дело для партии». Естественно, он подразумевал Демократическую партию. Я снова пожал его руку, а он повторил мое имя. Я летел как на крыльях. Этот человек излучал невероятное электричество. — Брайт.
В четвертый раз победив на выборах в ноябре 1944-го, ФДР пригласил на обед ведущих работников патентованного фронта «Комитет искусств и наук».
Мне приходилось то и дело щипать себя за ляжку, чтобы удостовериться в реальности происходящего: в кармане у меня, сына рабочего, Барни Фаста, личное приглашение от президента Соединенных Штатов. — Фаст.
Обед — громко сказано: зеленый горошек, вареная картошка, бутерброды с мясом, мороженое, печенье. По мнению Элеоноры Рузвельт (уместно признавшейся Фасту, что она плакала над его романом «Дорога свободы»), «каждое блюдо не должно стоить больше тридцати центов, неприлично роскошествовать, когда ребята на фронте, в окопах, питаются строго по рациону».
Когда обед подходил к концу, в зал ввезли президента. ‹…› Время и болезнь собрали свою жатву — в инвалидном кресле сидел иссохший мужчина с морщинистым лицом. Он слабо пожал руки собравшимся. Каким-то холодом веяло от него, словно жизнь уже отступила и осталась только железная воля.
Дороти Паркер, не выдержав, выбежала из залы, чтобы разрыдаться в одиночестве.
ФДР дышал на ладан, и что же? Коммунисты встревожились за свое будущее и будущее Америки? Если бы. Да, ФДР жалко, рассуждали они, но его место займет Трумэн. Да, Трумэн казался темной лошадкой, марионеткой консерваторов, но партия «прощупала» вице-президента, устроив прием в его честь, и осталась довольна.
Несколько симпатичных театральных актрис предложили свои услуги в качестве официанток. Мы пригласили всех сколько-нибудь заметных газетчиков, радиокомментаторов, местных политиков, и почти все пришли. У нас было много вина, да и кое-чего покрепче, хватало и закусок. В приглашениях говорилось, что прием продлится с пяти до восьми, но Трумэн появился в четыре и первым делом спросил, кто организует мероприятие — местное отделение Демократической партии? Я сказал: нет, мы — независимая группа писателей и театральных работников. Левые? — уточнил Трумэн, и я сказал: да, крайне левые, — за чем последовала беседа о компартии и ее поддержке кандидатур Рузвельта и Трумэна. Прямо о том, проводят ли мероприятие коммунисты, он так и не спросил, хотя прекрасно знал, кто мы такие. Неловкости он никакой не испытывал, а когда рядом появилась одна из наших актрисочек, то и вовсе расслабился.
Компартия тоже «вовсе расслабилась», хотя ей к обилию актрисочек было не привыкать. Обратный отсчет эры ФДР шел уже на недели.
Умер Рузвельт. Со смертью просвещенного демократа руководство демократиями переходит в руки Черчилля. Приятельница [журналиста] Винге сообщает, что на заводе, где она служит, многие работницы плачут. Ганди послал жене Рузвельта телеграмму: соболезнование по поводу смерти ее мужа и поздравление с тем, что Человеку мира не доведется пережить убийство мира. — Брехт, 12 апреля 1945 года.
Это так непостижимо, так бессмысленно, словно в ночном кошмаре. Рузвельт умер, а Гитлер, вероятно, жив. Это кажется дурной шуткой, выдумкой Геббельса. Кто еще способен привести к окончательной победе, если не Рузвельт? Кто еще способен построить мирный мир, если не Рузвельт? — Магил, New Masses.
Магилу — поэту, которого благословил сам Сэндберг, — истерика простительна. Но партия в целом с уверенностью смотрела в будущее. Редакция New Masses выразила веру в Трумэна. Ведь его выбрали вице-президентом те же миллионы тружеников, которые голосовали за ФДР. Да и он сам поклялся продолжать дело предшественника. Ведь президент не может обмануть, правда?
Когда я думаю об этом, мне хочется плакать. Но фундамент он заложил слишком крепкий, чтобы кто-либо разрушил его. — Джаррико, письмо Элеоноре Рузвельт.
Уже в середине августа 1945-го, когда иллюзии должны были начать потихоньку рассасываться, Джозеф Норт называл правительство Трумэна «буржуазно-демократическим»: если кое-где оно порой может поддаться давлению реакционных сил, демократические массы не позволят столкнуть Америку с правильного пути. Аминь.
Партийная расслабленность, очевидно, устраивала Сталина, тоже рассчитывавшего на долгое мирное сосуществование. Причуды Браудера доказывали, что роспуск Коминтерна в 1943-м не был тактическим маневром, а компартии мира реально независимы от Москвы. Когда же на исходе войны появились основания полагать, что грядущий «новый мир» далеко не столь прекрасен, генсека пришлось укротить.
В апреле 1945-го в теоретическом журнале компартии Франции Les Cahiers du Communisme вышла статья Жака Дюкло «О роспуске коммунистической партии США» («Письмо Дюкло»). 24 мая ее перепечатала Daily Worker. Очевидно, ее инициировал Сталин, обратившийся к американским товарищам устами второго человека в ФКП. Может быть, потому, что комичный, жовиальный, бесстрашный Дюкло пользовался бесспорным авторитетом — он, в отсутствие Тореза, пересидевшего войну в Москве, руководил подпольем в оккупированной Франции.
Дюкло обвинил Браудера в ревизионизме и непонимании международной обстановки: в том смысле, что не следует принимать дипломатические документы Тегеранской конференции буквально. Проще говоря, не Браудер придумал классовую борьбу и не ему ее отменять. Партийные интеллектуалы пришли в смятение, раскололись на браудеристов и антибраудеристов.
Наверное, сотня человек набилась в мою гостиную. Конечно, ФБР дежурило на улице, записывая номера автомобилей. — Полонский.
За ужином у нас Лестер Коул поднял бокал и шутливо провозгласил: «Теперь мы снова можем пить за революцию». — Норма Барцман.
Коллинз, Скляр, Гордон Кан радовались падению Браудера, Эндор призывал к безжалостной чистке партии от браудеристов, Брайт считал роспуск партии предательством. Полонский считал, что, слепо следуя воле Москвы, партия совершает ту же «идиотскую» ошибку, что в 1939 году. Берковичи тоже возмущало стремительное прозрение товарищей, осознавших подлую сущность лидера.
В этом они опередили самого Сталина, который не собирался растоптать Браудера, а только проучить его. Но фракционная правда истории оказалась на стороне Фостера, а руководство партией — в его руках. В июне Браудер потерял пост генсека, в июле XIII съезд воссоздал партию. В феврале 1946-го Браудера исключили из партии. Партийная пресса обличала его почти в тех же выражениях, в каких некогда обличала Троцкого. Среди прочего его уличили в удушении внутрипартийной свободы: первой за много лет свободной дискуссией в партии стала, по мнению Магила, кампания критики Браудера. И полетели головы «уклонистов», которыми — это самая странная странность сюжета — оказались ортодоксы (Ричард Бренстен, Рут Маккенни), для которых даже Фостер был одним миром мазан с Браудером.
Пока длился весь этот цирк, численность партии рухнула до пятидесяти тысяч человек — чуть ли не вдвое. Зато ее ряды пополнил 74-летний Драйзер. Получить партбилет он пытался еще в 1932-м, но Браудер злорадно отказал «политически незрелому» другу Фостера. Теперь Драйзер обратился к Фостеру с пространным заявлением (20 июля 1945 года):
Я с особым удовлетворением встретил новость о вступлении в партию коммунистов таких выдающихся ученых, как французский физик Жолио-Кюри и французский математик Ланжевен, а также английский исследователь Холдейн. ‹…› Меня глубоко взволновала весть о том, что в ряды коммунистического движения вступили преданные делу народа писатели Луи Арагон во Франции и художник Пабло Пикассо в Испании, его членами являются также видные деятели в сфере культуры — великий датский романист Мартин Андерсен-Нексё и ирландский драматург Шон О’Кейси. ‹…› Логика моей жизни и моего творчества побуждает меня просить о принятии меня в ряды коммунистической партии.
Просьбу Драйзера удовлетворили, но это была его последняя просьба: 28 декабря он умер.
Драйзер был погребен на кладбище Форест-Лоун в Лос-Анджелесе, среди киномагнатов, кинозвезд и их почитателей — последняя слава, которой он, без сомнения, желал. На погребальной церемонии произнес речь священник-конгрегационалист, молившийся у его смертного одра, затем Джон Говард Лоусон. Вместо заключения Чаплин прочел стихотворение Драйзера «Путь, что был пройден мной». Оно завершалось строками: «О, кто бы ведать мог / Путь, что был пройден мной?» — Роберт Пенн Уоррен.
По символическому, слишком символическому совпадению через месяц после ликвидации компартии, 4 февраля 1944 года, в глубоком красном тылу возник мощный «антинародный фронт» — Киноальянс защиты американских идеалов.
Всевозрастающее чувство, что киноиндустрия делается и возглавляется коммунистами, радикалами и помешанными, вызывает у нас возмущение. Мы верим, что представляем подавляющее большинство народа, которому служит это великое средство выражения. К несчастью, это большинство не организовано. Иначе и быть не может. Сама любовь к свободе, к правам индивидуума делает это подавляющее большинство не поддающимся организации. Но теперь придется [объединиться], иначе мы мелочно проиграем последнюю, великую надежду на земле. Будучи американцами, мы не можем предложить никакого нового плана. Нам и не нужен никакой новый план, мы просто хотим защитить от врагов наше бесценное наследство: дарованную человеку в этой стране свободу, полноту жизни и самую полную возможность для самовыражения, какую мир когда-либо знал. ‹…›