Бисексуальная Залка считается кем-то вроде теневого «третейского судьи» лесбийского Голливуда, примирявшего различные его «кланы». Столь же подспудную и незаменимую роль играла она и в общественной жизни. Многих, включая Деблина и Леонгарда Франка, именно Залка спасла из оккупированной Европы. В ее салоне 1 августа 1943-го эмигранты создали свой комитет (с 1944 года — «Совет за демократическую Германию») в пандан «Свободной Германии», собранной в СССР из эмигрантов и пленных офицеров вермахта. Его основатели набросали обращение к мировой общественности, содержавшее рискованное, многими не понятое (Томас Манн отозвал свою подпись), «слишком патриотичное», но важнейшее для судеб Германии утверждение, легшее в основу идеологии ГДР: немецкий народ — не творец, а первая жертва рейха.
Говорят, у Залки проходили и партийные собрания.
Естественно, письма Фиртелей перехватывались, телефоны — в Голливуде и Нью-Йорке — прослушивались: Гувер считал Бертольда агентом советской разведки.
Когда Гарбо 9 февраля 1951-го примет по настоятельному совету своих адвокатов (иностранцы — слишком лакомая добыча для «загонщиков» независимо от политического бэкграунда) гражданство США, ее допросят об опасных связях: в первую очередь — о Залке. Гарбо ответит: были когда-то знакомы, но с тех пор, как десять лет назад Фиртель отошла от сценарного ремесла, знать ее не знает. А ведь в 1940-м Залка указала Гарбо в своем прошении о предоставлении американского гражданства как своего «ближайшего родственника» в США.
Именно немецкие эмигранты организовали самый мощный фронт — Антинацистскую лигу Голливуда (АЛГ) — изумительный пример союза красных не только с «розовыми», но и с патентованными консерваторами.
На почве борьбы с гитлеризмом Лига воззвала к широким еврейским кругам Южной Калифорнии и получила огромную финансовую поддержку продюсеров. На пике влияния Лиги в ней состояли около четырех тысяч человек. Ее влияние намного превосходило ее численность. — ФБР, 1940.
Что-что, а вот АЛГ — родное дитя Мюнценберга. Он окружал себя бойцами себе под стать: один из них — его правая рука, его конгениальный двойник, его тень — весной 1936-го объявился в Голливуде, что твой Воланд в Москве.
Он был некрупным мужчиной с широким, слегка кадаврическим шаром головы и необычно выступающими костями черепа. У него были большие, меланхоличные глаза, сладчайшая улыбка и аура тайны, в которую он был готов посвятить вас и только вас, поскольку никого не любил и не ценил так высоко, как вас. — Клод Кокберн.
Вкрадчивый и ловкий оперативник, непонятный и красивый, с каким-то нездоровым обаянием. ‹…› Зажигая сигарету, он всегда закрывал один глаз, и эта привычка так срослась с ним, что он часто, обдумывая проблему, закрывал левый глаз, даже когда не курил. — Кестлер.
Он отводил кого-нибудь в сторонку, обнимал за плечи и заговаривал мягко и таинственно. Даже если он мило и искренне осведомлялся о самочувствии ‹…› разговор казался присутствующим столь интригующим, словно речь шла по меньшей мере о заговоре против страны. ‹…› Один знакомый заметил: «Никто не обвинит его в том, что с ним скучно. Множество других грехов ему прощают лишь за отсутствие этого». — Химен Крафт
Голливуд влюбился — мгновенно, до обморока — в человека невнятной национальности, на шести языках расписывавшего кошмары нацистского террора и героику сопротивления и именовавшего себя Рудольфом Бреда. Человек кино, он знал, что люди кино «смотрят» реальность, как фильм. А фильм, по определению, вложенному Годаром («Безумный Пьеро», 1965) в уста Сэмюэла Фуллера, — это «поле боя: любовь, ненависть, насилие, действие, смерть — одним словом, эмоции».
Работа подпольщика монотонна, скучна, грязна. Но Бреда щедро угощал Голливуд жестокой поэзией Коминтерна, балладами о засадах, перестрелках, переходах — вброд, под пулями — пограничных рек. Завороженная аудитория чувствовала: делегат этого прекрасного и страшного мира вскоре вернется в него навсегда.
Его рассказы транслировали правду мировой революции, ну а детали — что детали? В жизни Бреды хватало сюжетов, о которых знать не полагалось никому. За ним следили разведки как минимум четырех стран. Его имя всплывало в секретных рапортах о перестрелке на подпольной радиостанции, оборудованной нацистами-диссидентами из «Черного рейхсвера» в Чехии; двойном самоубийстве в лондонском отеле; смерти маститого гомосексуала, якшавшегося со штурмовиками и застреленного на австрийском курорте.
Он соблазнял Голливуд, как женщину, и Голливуд был обречен отдаться ему.
Он поразительно пленял женщин: это свойство весьма помогало ему в организации комитетов и кампаний. — Бабетта Гросс.
По легенде, он недолго, но был мужем Марлен Дитрих.
Он начал трудовую жизнь кассиром театра в Теплице, где работала юная Дитрих. Не знаю, правда это или нет, но он утверждал, что был ее первым мужем. Назови вы его по любому другому поводу лжецом, лицемером и бандитом, у него и волос бы на голове не дрогнул. Но если ему казалось, что вы сомневаетесь в том, что он говорил о Марлен, он взрывался и впадал в бешенство. То, что он переспал со всеми привлекательными женщинами, которых встречал, — правда. — Кокберн.
Современники сомневались лишь в том, что отношения Бреды и Дитрих были документально оформлены: в их же любовной связи — не в Теплице, так в Париже или Голливуде — не сомневался никто.
Но 10 сентября 1935-го в Нью-Йорке с трансатлантического лайнера сошел никакой не Рудольф Бреда, а Отто Кац. Его сопровождала женщина, только что — во второй раз за четыре года — ставшая его женой. Брак с Ильзой Клагеман, заключенный в Москве 7 декабря 1931-го, в США не признавался. Поэтому перед отплытием они еще раз поженились в Париже, что позволило Ильзе — и подруге, и соратнице — обзавестись самым безобидным и буржуазным из гражданств — чехословацким.
Отто Кац, как ни странно, — его настоящее имя, а не псевдоним в честь вечно пьяного еврея-фельдкурата из романа Гашека. Хотя имен у него, как у любого оперативника Коминтерна, было много: «товарищ Адамс», Брадиани, Бреа, Брадер, Бредер, Бреда. Иногда, оставаясь Кацем, он варьировал имена: Иосиф, Рудольф, Саймон.
В смертном приговоре, вынесенном ему не врагами, а соратниками, он назван Андре Симоном. Своего рода признание его литературных заслуг: всемирную славу он однажды (но не единожды) обрел как Андре Симон, автор книги «Я обвиняю!» («Они предали Францию», 1941). Мир терялся в догадках, кто этот блестящий публицист.
В апреле 1941-го цензура зарезала вторую часть романа Эренбурга «Падение Парижа». Свое настроение писатель аккуратно определил как «скверное». И вдруг: «С вами будет говорить товарищ Сталин».
Сталин сказал, что ‹…› нашел [начало романа] интересным; хочет переслать мне рукопись — перевод книги Андре Симона — это может мне пригодиться. Я поблагодарил и сказал, что книгу Симона читал в оригинале.
Сталин очень много читал, но редко «рекомендовал» книги собеседникам.
Это очень смешной эпизод. Эренбург мог не знать, кто прячется под именем Симона, а Сталин не мог не знать. Но Каца они оба хорошо знали.
Чешский еврей из состоятельной семьи, знакомец пражских экспрессионистов, сам поэт и драматург, короче, типичный представитель мелкобуржуазной богемы, он, как и все «потерянное поколение», «умер» на мировой войне. Домой он вернулся пропахший лазаретами и тюремной крепостью, куда дважды попадал за дезертирство.
В 1922 году 27-летний Кац перебрался в Берлин. В «Германский день», устроенный нацистами в октябре, он впервые слышал Гитлера и видел на мостовой жертву штурмовиков, над которой рыдала девушка. В том же году хваткий репортер, не пренебрегавший случайными театральными заработками, и неутомимый искатель ночных приключений вступил в компартию.
Наставником Каца был «король репортеров», коминтерновец Эгон Эрвин Киш, а в 1924-м на него положила глаз Бабетта Гросс, жена Мюнценберга. «Красный миллионер» вырастил из Каца своего альтер эго, уполномоченного по работе в театральных кругах.
Кац помог великому Пискатору создать свой театр, поставил на его сцене «Бравого солдата Швейка», занял кресло его директора и, как злословили в Берлине, довел до банкротства. Мюнценберг отправил его в Москву — учиться искусству революции.
Учиться — в буквальном смысле — в Международной ленинской школе. Ее представляют как секретную школу ОГПУ, штаб мирового заговора. На самом деле школа, первым ректором которой был Бухарин, давала систематическое марксистское образование перспективным лидерам компартий. Одновременно с Кацем там учились два Эриха: Хонеккер и Мильке, будущий Глава штази (1957–1989), эвакуированный в Москву, когда в Германии его объявили в розыск за перестрелку, стоившую жизни двум полицейским. А еще — Лина Одена, вождь комсомольцев Каталонии: в начале гражданской войны в Испании 25-летняя Одена застрелится, чтобы избежать фашистского плена.
Журналистику Кац, «человек-оркестр», не оставил: вел, среди прочего, на Германию первомайский радиорепортаж с Красной площади. Но главным его московским делом было кино: в 1931–1933 годах Кац возглавлял немецкую секцию «Межрабпомфильма». В СССР он увлек Пискатора, поманив возможностью поставить фильм. Съемки «Восстания рыбаков» (1935) обернулись затяжным технологическим кошмаром: когда они наконец начнутся, Кац будет уже далеко. Но без него великий революционер театра не снял бы свой единственный фильм. Кац работал и с Ивенсом, и с Гансом Рихтером: великий, однако, продюсер.
После гитлеровского переворота Каца выдернули на европейский оперативный простор. Актерский дар, помноженный на навыки конспиратора, позволял ему уходить и от «Сюрте женераль» с MI5, чуявших крупную дичь, и от гестаповских ликвидаторов: рейху изобретательный Кац наносил чувствительные удары.