В партийный штаб начали прибывать раненые, поднялась суматоха. В Халимунде никто пока не погиб, ни из коммунистов, ни из их противников, но сообщили о резне в Джакарте. Около ста коммунистов погибло, остальных бросили в тюрьмы, еще сотни были убиты на Восточной Яве, а в Центральной Яве начались погромы. Наверняка скоро кровопролитие докатится и до Халимунды.
В тот же день случилась и первая смерть. Первым из коммунистов в Халимунде погиб Муалимин, ветеран партизанской войны. Один из самых преданных партийцев, глубокий знаток марксизма, настоящий боец, сражавшийся за правое дело с колониальных времен до неолиберальной эры. Так сказал Товарищ Кливон в кратком надгробном слове на похоронах, которые устроили в тот же день. Мусульманин и коммунист, Муалимин вел священную войну и всегда мечтал умереть за правое дело. Много лет назад он завещал похоронить его как мученика, если погибнет в бою. Поэтому его не обмывали, а лишь прочли над ним молитву и похоронили в окровавленной одежде. Погиб он во время перестрелки с солдатами на побережье – единственная за день жертва. У Муалимина осталась дочь Фарида, двадцати одного года. Мать ее умерла много лет назад, с отцом девушка жила душа в душу и, когда все начали расходиться, осталась у могилы, сколько ни уговаривали ее вернуться домой.
А вот вам и история любви в городе, охваченном войной.
Могильщиком и сторожем на рыбацком кладбище служил Камино, еще молодой, тридцати двух лет. На кладбище он работал с шестнадцати лет, с тех пор как умер от малярии его отец. Единственный сын, он унаследовал дело отца – так повелось в семье из поколения в поколение, начиная с прапрадеда. С детства привычный к кладбищенской тишине, Камино без труда освоил ремесло, могилу копал быстрей, чем кошка ямку. Одно было плохо: замуж за него никто не шел – кому охота жить среди мертвецов?
Жители Халимунды, как известно, народ суеверный. Испокон веков верили они, что на кладбище, среди душ умерших, резвятся демоны, призраки и прочая нежить. А еще верили, что могильщик знается с нечистой силой. Все понимая, Камино даже не пытался просить ничьей руки. Он редко покидал свой дом, сырой, с заплесневелыми цементными стенами, стоявший в тени раскидистых баньянов. Скрашивала его одиночество лишь кукла джайланкунг, с помощью которой вызывал он духов, – искусство беседовать с ними тоже передавалось в семье по наследству.
Но сейчас, впервые в жизни, сердце его дрогнуло при виде коленопреклоненной девушки, что отказалась покидать могилу отца. Он пытался уговорить ее, когда все другие отчаялись; ночью здесь очень холодно, твердил он, лучше вам вернуться домой. Но девушку нисколько не страшил ночной холод. Стал Камино пугать ее джиннами и призраками, но девушка не дрогнула. Сердце его переполнилось до краев, и Камино безмолвно молился, чтобы девушка оказалась и вправду упрямой и никогда не ушла бы домой, – наконец-то, после стольких лет, кто-то составит ему здесь компанию.
Городское кладбище Буди Дхарма раскинулось на добрый десяток гектаров вдоль берега моря, и от жилых кварталов его отделяла плантация какао. Возникло оно еще в колониальные времена, многие могилы стояли заброшенные и поросли травой, а с океана задували свирепые ветра. Когда сгустилась тьма, Камино приблизился к девушке с горящим светильником, поставил лампу на надгробие.
– Если домой вас совсем не тянет, – начал Камино, не смея заглянуть девушке в лицо, – добро пожаловать ко мне.
– Спасибо, но я ни за что не зайду ночью одна в чужой дом.
И когда спустилась ночная прохлада, девушка так и осталась на улице – без подушки, без одеяла сидела она на голой земле. Не желая навязываться, вернулся Камино в дом и занялся ужином. Чуть позже он принес Фариде тарелку с едой.
– Вы так добры, – сказала она.
– Это всего лишь часть работы могильщика.
– Вряд ли многие сидят над могилой, пока им не принесут ужин.
– Верно, но души умерших тоже бывают голодны.
– Вы говорите с умершими?
Вот она, лазейка в жизнь девушки, почуял Камино.
– Да. Если хотите, могу даже вызвать дух вашего отца.
Так он и сделал. Взяв семейную куклу джайланкунг, призвал он дух Муалимина, старика-ветерана, и позволил ему говорить через себя. Теперь он стал Муалимином, говорил от его имени, его голосом, с его дочерью Фаридой. Девушка обрадовалась, снова услышав голос отца, словно ничего не случилось и они беседуют после ужина, прежде чем разойтись по своим комнатам. В тот вечер, покончив с едой, Фарида вновь говорила с отцом, будто смерти нет, пока не спохватилась наконец:
– Папа, но ты же умер!
– А ты не завидуй, – сказал отец, – придет и твой черед.
Разговор утомил ее, тем более после целого дня на кладбище, и Фарида заснула возле могилы. Камино сходил за одеялом, бережно, с нежностью влюбленного укрыл он девушку, а потом долго любовался ее лицом, которое то озарялось трепещущим на ветру огоньком светильника, то вновь погружалось во мрак. Укутав девушку получше и убедившись, что масла в светильнике хватит до утра, вернулся он в дом и лег в постель, но мысли о девушке не давали ему уснуть, и задремал он лишь под утро, когда сквозь листья плюмерий забрезжил рассвет.
В половине десятого его разбудил аромат пряных трав. Еще полусонный, выбрался он из постели и поплелся в дальнюю часть дома. Слегка затуманенным взором разглядел он, как девушка ставит на обеденный стол дымящуюся миску.
– Я приготовила тебе завтрак.
Он был поражен.
– Сперва искупайся, – велела Фарида, – или хотя бы лицо умой. Позавтракаем вместе.
Как зачарованный, в полусне, едва не забыв полотенце, зашел он в ванную и наскоро вымылся. Девушка поджидала его за столом. Рис еще не остыл. Рядом стояла миска супа с капустой, морковью и макаронами. Тут же на одной тарелке он увидел темпе[59], а на другой – ломтики летучей рыбы, обжаренные до хрустящей корочки.
– Я все нашла на кухне.
Камино кивнул. Происходящее казалось чудом – впервые за много лет с тех пор, как умерли его родители, сидел он за столом не один. Рядом с ним молодая женщина, в которую он вчера влюбился. Сердце его сильно билось, во время еды не решался он заглянуть девушке в лицо. Лишь изредка украдкой переглядывались они и улыбались робко, как два грешника, застигнутые врасплох. Они сидели друг против друга – точь-в-точь счастливые молодожены.
Небольшой помехой их любви стал хлопотливый день. Пятеро погибли в стычке – четверо коммунистов и один их противник, и всех Камино пришлось хоронить. Наверняка это только начало, знак неизбежного падения компартии – видно по числу погибших. Он выкопал пять могил: в одном углу кладбища четыре – для коммунистов, а пятую – в другом, где хоронили обычных людей. Пять похорон с безутешными родственниками и краткими речами партийных руководителей растянулись на полдня. Фарида все это время провела на могиле отца.
– Спорим, – сказал Камино девушке, когда, окончив работу, шел в дом мыться, – завтра еще десяток коммунистов привезут.
– Если станет их слишком много, – отозвалась Фарида, – хорони всех в братской могиле. Если на седьмой день будет девятьсот убитых коммунистов, столько могил тебе не выкопать.
– Надеюсь, дети у них поумней тебя, – заметил Камино. – А то придется банкет закатить, чтобы всех накормить.
– Можно сегодня к тебе в гости?
Камино, застигнутый врасплох, лишь кивнул. Фарида приготовила ужин, и они снова вызвали дух Муалимина, и Фарида опять славно поболтала с отцом. Говорили они до девяти вечера, а потом отправились спать. Камино лег в комнате, где жил с детства, а Фариду устроил в родительской спальне.
На другой день сбылись их предсказания – на рассвете привезли еще дюжину убитых коммунистов. На сей раз обошлось без речей, совсем плохи были дела. Поговаривали, что Д. Н. Айдит и партийное руководство казнены. Дюжину трупов без церемоний сгрузили на кладбище. Имен Камино не знал. И хотя он вырыл одну общую яму, день выдался тяжелый: в полдень все тот же военный грузовик привез еще восемь трупов, а ближе к вечеру – еще семь.
Фарида весь день просидела у отцовой могилы, а вечером вернулась в домик, пока Камино разбирался с горой трупов. И так продолжалось до седьмого дня.
Большинство сторонников компартии ударились в бега, но тысяча с лишним коммунистов сдерживали натиск толпы солдат и антикоммунистов в конце улицы Свободы. Боеприпасов не хватало, многие были плохо вооружены. Проведя сутки в окружении, без еды, они не желали сдаваться. Все магазины в округе были разгромлены, жители разбежались. Вооруженные до зубов солдаты теснили коммунистов со всех сторон, командующий приказал им сдаться, кричал, что партия обречена с того дня, как провалился переворот. Но около тысячи коммунистов держались.
В сумерках кто-то из них открыл по солдатам огонь, но пули не попадали в цель. Наконец командир, потеряв терпение, приказал солдатам стрелять на поражение. Свистели пули, падали на мостовую коммунисты. Уцелевшие бросились кто куда, ослепнув от отчаяния, сбивая друг друга с ног, – пока их не перестреляли поодиночке. То скоротечное побоище, в котором погибли тысяча двести тридцать два коммуниста, стало концом истории компартии в Халимунде и во всей стране.
Трупы свалили на грузовики, точно туши на бойне, и вся колонна двинулась к дому Камино. Для него этот день оказался самым тяжелым. Пришлось копать огромную яму, и в полночь он еще трудился вовсю и закончил только на рассвете, да и то лишь с помощью солдат. Камино надеялся, что коммунисты сдадутся и не будет больше трупов, а он наконец-то передохнет. Все это время Фарида была рядом – ждала его, готовила ему еду, сидела у могилы отца.
Утром, когда грузовики с солдатами уехали, а тысяча двести тридцать два коммуниста лежали в братской могиле, Камино, уставший, но бодрый, подошел к Фариде, которая провела на кладбище уже неделю, и спросил:
– Госпожа моя, хочешь жить со мной и быть моей женой?