Если говорить о гражданских, то влияние войны на них было различно. Поэт Маттео Мария Боярдо, который в 1494 году работал над грандиозным рыцарским романом «Влюбленный Роланд», почувствовал, что невозможно писать о любви, когда Италия охвачена «огнем и пламенем» французского вторжения[107]. Немало было и более прозаических проблем: местные жители часто схватывались с солдатами из-за припасов. Прокормить армию было нелегко. Там, где проходила армия, оставалась пустыня. Коммин жаловался, что, хотя местные жители приветствовали французов в Форново, найти хлеба было нелегко. Французам доставались лишь «маленькие черные булки, и продавали их очень дорого, а вино было на три четверти разбавлено водой». Коммина беспокоило, что «большие запасы провизии», обнаруженные в городе, могут оказаться ловушкой, чтобы отравить французов[108]. В отсутствие нормального финансирования солдатам часто позволялось (напрямую или косвенным образом) грабить захваченные города. Иногда деньги получали от городских властей, пригрозив им разграблением. Бенедетти пишет, как армия Карла прошла «через Кампанию, Апулию, Калабрию и Абруццо, грабя частные дома, оскверняя церкви и не гнушаясь насилием даже над монахинями в своей неутолимой похоти»[109].
90-е годы XV века принесли в Италию еще одну неприятность. Итальянцы назвали это «французской болезнью». Чаще всего считается, что это был сифилис, хотя в то время такого названия еще не существовало. Впрочем, точно определить пятисотлетние патогены и их происхождение – задача почти неразрешимая. (В те времена считалось, что болезнь пришла из Франции, но говорили также и об Эфиопии или Индии, а в более современных источниках можно найти намеки на американское происхождение.) А вот в отношении симптомов авторы сходятся, хотя и не полностью: лихорадка и боль в конечностях, затем гниющая плоть – но в то же время существовала и возможность ремиссии. Какова бы ни была причина, но французское вторжение 1494 года стало фоном для развития эпидемии. Ситуацию усугубила вечные проблемы плохих урожаев. Население росло, зима 1495–1496 годов выдалась суровой, и прокормить еще и многотысячную армию было просто невозможно. Флорентийский врач Антонио Бенивьени в 1528 году издал свой трактат об эпидемии. Он замечал:
«В 1496 году почти вся Италия была поражена таким тяжелым и всеобщим голодом, что повсюду люди умирали прямо на улицах и площадях, а другие становились жертвами разных болезней из-за дурной и нездоровой пищи. […] Видели мы также и женщин, которые умерли вместе с зараженными детьми, которых они кормили грудью»[110].
Среди первых известных жертв новой болезни был Бернард Стюарт (ок. 1447–1508), генерал-лейтенант французской армии. Его болезнь описали свидетели, которые вместе с ним отступали из Калабрии в конце 1496 года. В следующем году стало известно, что «французскую болезнь» подцепил Альфонсо д’Эсте, старший сын герцога Феррары. Говорили, что той же болезнью страдал его брат, кардинал Ипполито д’Эсте, а также кардиналы Асканио Сфорца, Чезаре Борджиа и Джулиано делла Ровере (будущий папа Юлий II). Конечно, судьбу заболевших в значительной степени определял социальный статус и доступ к качественной медицинской помощи. Особенно важно это было после первых лет эпидемии, когда болезнь пошла на спад. Маркиз Мантуанский Франческо Гонзага после появления первых симптомов прожил двадцать три года. В 1515 году папа Лев X восстановил больницу Сан-Джакомо для больных новой болезнью[111].
Многие видели в болезни – как и в войнах, неурожае и природных катастрофах – Божие наказание за грехи. Намеки на появление болезни искали в старинных пророчествах и видениях[112]. В XV веке жители Италии живо интересовались знаками и пророчествами. Появление комет и другие астрономические явления вызывали всеобщие волнения. Когда началась война, пошли слухи, что кто-то видел на небе три солнца, статуи исходили потом, а у женщин и животных рождались чудовищные уроды[113]. Об этом говорили не только неграмотные крестьяне: герцоги Миланские, к примеру, принимая политические решения и интересуясь возможностями смерти врагов, всегда советовались с астрологами[114]. (Хотя, конечно, многие относились к подобному весьма скептически: историк Джовио писал, что королевские гороскопы часто оказывались ошибочными и «мы получали более истинные ответы от разумных людей»[115]).
В этом мире обычные болезни большинства людей чаще всего лечили домашними средствами или лекарствами из аптек. Медициной занимались лицензированные врачи, часто имевшие университетское образование, и цирюльники-хирурги, образования не имевшие. Впрочем, искусные хирурги постепенно выделялись в отдельную категорию. Низшее положение в этой иерархии занимали травники и аптекари[116]. Когда из-за эпидемии проституток изгнали из городов, это произошло не потому, что болезнь считали венерической (хота она была таковой, и в момент ее распространения в ней все чаще винили распутных женщин). Просто люди считали, что общественное здоровье можно вернуть, избавив город от греха[117].
То, что итальянцы, пытаясь понять природу болезни, обратились к религии, неудивительно. На рубеже XVI века христианство определяло жизнь человека настолько, что нам сегодня даже трудно представить. В XXI веке существование атеистов – совершенно обычное дело. В XVI веке не было практически никого, кто не верил бы в Бога. Некоторые интеллектуалы могли интересоваться аргументами античных авторов, которые сознавали беспомощность своих богов – а в мифах видели скорее мыльную оперу, чем нечто реальное. Но атеистические идеи в обществе распространения не имели, и религия не была набором абстрактных интеллектуальных убеждений, какой мы видим ее сегодня. Это было нечто встроенное в повседневную жизнь, мир ритуалов, определяющих цикл жизни и года. Контакты с Церковью соответствовали временам года. Так, в кругу виноделов главным праздником было завершение сбора урожая винограда в ноябре – день святого Мартина. В каждом городе устраивались праздники с торжественными процессиями в честь святого покровителя. Главные события жизненного цикла также отмечались религиозными церемониями: крещение при рождении ребенка, свадьба, рукоположение, предсмертные обряды. На Пасху жители деревень и городов исповедовались в грехах и принимали причастие. Матери следили за религиозным воспитанием детей. Со временем мальчики переходили в руки более серьезных наставников.
В те времена никто не проводил опросов общественного мнения по поводу религиозных убеждений, поэтому нам трудно точно оценить, как обычные люди воспринимали богословские нюансы. В конце XVI века, после Реформации, когда религии стали уделять еще более серьезное внимание, общественное невежество стало вызывать в Церкви беспокойство. Но это могло всего лишь отражать разрыв между отношением к религии у священнослужителей и у тех, кого они окормляли. Скорее всего, многие имели весьма туманное представление о религиозных тонкостях – они просто верили в Бога и дьявола (обоих считали сущностями, оказывающими реальное и мгновенное влияние на мир), в Деву Марию и Христа, а также в святых, связанных с родным городом или с собственным занятием. На практике официальная религия всегда стремилась учитывать особенности местных убеждений и почитать местных святых. Люди просили священников благословить какие-то вещи, приносили дары статуе Девы Марии, прося у нее исцеления больных. Между традиционными народными верованиями и формальным изучением Библии всегда существовал разрыв. В мире, где грамотность была ограничена, витражи церквей наряду с проповедями доносили до слушателей слово Божие. Короче говоря, это был мир яркой и непрерывной религиозной жизни.
Христианская вера в «добрые дела» и спасение играла важную роль в меценатстве. В течение жизни человек неизбежно грешил – и, следовательно, после смерти должен был провести какое-то время в чистилище. Но эти грехи можно было искупить (по крайней мере, в определенной степени) пожертвованиями на благотворительность, украшениями местной церкви или пожертвованиями на мессу, отслуженную за чью-то душу. Торговцев больше всего волновал такой грех, как ростовщичество. Официально христианам запрещалось давать деньги в долг под проценты, хотя к этому времени очень многие сделали состояние именно на таких банковских операциях. Средства, потраченные на добрые дела ради искупления грехов, считались разумными инвестициями – отсюда и множество роскошно украшенных семейных капелл в ренессансных церквях. По мере того как итальянские купцы богатели, они начинали все больше денег тратить на искусство, и не только на искусство, но и на различные материальные объекты. Так возникла поразительная культура изображений[118].
За духовной жизнью людей наблюдали священники. Иногда они делали это хорошо, иногда – плохо. Абсентеизм, плохо образованные священники, низкие моральные стандарты являлись очень серьезной проблемой, которая вызывала ожесточенные споры внутри Церкви. Удивительно, но даже когда Церковь начала становиться более политической организацией, участвующей в управлении жизнью итальянских государств, в ней постоянно велись споры о реформах и обновлении. В середине XV века после окончания раскола, восстановления единого папы в Ватикане и возвращения многих церковников в Рим пошли разговоры об «обновлении», духовном и физическом (церкви долгое время находились в запустении и нуждались в восстановлении и ремонте)