Те историки, кто описывал Итальянские войны, когда они еще велись, в том числе флорентийцы Никколо Макиавелли и Франческо Гвиччардини, подчеркивали их необычность и новизну. 1494 год они считали драматичным водоразделом в ведении войны. Современные историки более чувствительны к исторической неразрывности, хотя сомнений в том, что войны были «кровавой экспериментальной лабораторией», ни у кого нет[187]. Если говорить о технологии и тактике, то новшества Итальянских войн возникли не на пустом месте. Мужчин из окрестностей Лукки еще в 40-е годы XV века приглашали на городские состязания лучников – так город готовился к войне. Когда ближе к концу века большое распространение получило огнестрельное оружие, власти города стали проводить и состязания стрелков, обучая местных жителей стрелять из аркебуз[188]. После поражения от миланцев при Арбедо в 1422 году швейцарцы стали постепенно менять и пехотную тактику. Они сменили алебарды (древковое оружие примерно шесть футов длиной с клинком боевого топора и игольчатым копейным острием) на пики, которые были почти в три раза длиннее, что делало их более эффективными в бою против кавалерии. В отличие от алебарды, которая была полезным индивидуальным оружием, тяжелые пики лучше всего подходили для группового боя. Швейцарцы атаковали противника свирепыми «ежами», ощетинившимися пиками. Долгие тренировки помогали им успешно использовать пики в бою. В таких построениях жизненно важен был дух товарищества: хотя многие считают, что Ренессанс – это время гениев-одиночек, Итальянские войны были временем коллективных усилий[189]. Солдаты выстраивались квадратом, пики торчали на шесть футов во все стороны. Между пикинерами располагались стрелки с аркебузами. Сделав выстрел, они отступали назад, и их меняли стрелки второго ряда. На перезарядку аркебузы уходило около двух минут. Такая тактика требовала подготовки и дисциплины – получался своеобразный человеческий пулемет. Так во время Итальянских войн основной упор с кавалерийских атак сместился на пехотные формирования пикинеров и стрелков.
Новаторская стратегия Гонсало де Кордобы ярко проявилась в битве при Кериньоле 28 апреля 1503 года. Это было первое сражение, в котором огнестрельное оружие сыграло решающую роль. Испанцы, которые первыми прибыли в маленький городок Кериньола на Адриатическом побережье, имели преимущество. Их командир приказал вырыть траншею и сделать насыпь, за которой расположил свою армию. Аркебузиры прикрывали и кавалерию, и пехоту. Французы появились позже и начали спорить, атаковать ли противника сразу или выждать до утра. Решив атаковать, они оказались перед траншеей. Преодолеть ее лошади не смогли. Смятение среди французов нарастало, и тут открыли огонь испанские аркебузиры. Сражение продлилось не дольше часа. За это время погибло две тысячи французов[190]. Эта «скоростная» испанская победа получила такую известность, что спустя несколько лет Бальдассаре Кастильоне в «Книге придворного» шутил, что один из командиров немного припозднился, а прибыв на место, обнаружил, что пропустил бой[191]. «Испанские дела идут превосходно», – замечал венецианский посол в Риме[192].
Лишь немногие подробно описывали сражения Итальянских войн. Дипломатические депеши обычно были довольно краткими. Но мы можем получить представление об этом времени благодаря Леонардо да Винчи. Леонардо постоянно подчеркивал важность наблюдений. Готовясь к написанию батальных картин, он делал подробные заметки. «Сделай прежде всего дым артиллерийских орудий, смешанный в воздухе с пылью, поднятой движением лошадей сражающихся», – писал он. Рассуждения о цвете и свете чередуются в его трактате с наблюдениями о реалиях сражений:
«Воздух должен быть полон стрел в различных положениях – какая поднимается, какая опускается, иная должна идти по горизонтальной линии; пули ружейников должны сопровождаться некоторым количеством дыма по следам их полета. […] И если ты делаешь кого-нибудь упавшим, то сделай след ранения на пыли, ставшей кровавой грязью; и вокруг, на сравнительно сырой земле, покажи следы ног людей и лошадей, здесь проходивших; пусть какая-нибудь лошадь тащит своего мертвого господина. […] Делай победителей и побежденных бледными, с бровями, поднятыми в местах их схождения […] одна из рук пусть защищает преисполненные страхом глаза, поворачивая ладонь к врагу, другая опирается в землю, чтобы поддержать приподнятое туловище. Других сделай ты кричащими, с разинутым ртом, и бегущими. Сделай многочисленные виды оружия между ногами сражающихся, например, разбитые щиты, копья, разбитые мечи и другие подобные предметы. Сделай мертвецов, одних наполовину прикрытых пылью, других целиком; пыль, которая, перемешиваясь с пролитой кровью, превращается в красную грязь, и кровь, своего цвета, извилисто бегущую по пыли от тела»[193].
Мирные переговоры, которые начались в конце весны 1503 года, закончились ничем. В июне того же года испанцы захватили неаполитанскую крепость Кастель-Нуово. Они заложили пороховые запалы и взорвали стены[194]. В декабре испанцы одержали победу в битве при Гарильяно, где успех им принесла хитроумная тактика – на сей раз неожиданная атака. Французам пришлось бросить свои пушки. После короткой осады соседнего города Гаэта испанцы одержали решающую победу, которая положила конец французским планам на Неаполь[195].
В течение следующих двадцати лет испанцы полностью трансформировали свою пехоту, переняв у швейцарцев тактику одновременного использования пикинеров и аркебузиров. Роль Гонсало де Кордобы трудно переоценить, но и стойкость испанских солдат тоже сыграла свою роль. К Кериньоле они маршировали под «палящим солнцем», и несколько солдат умерло по дороге. Сражение при Гарильяно происходило зимой, и им пришлось терпеть холод и дождь[196]. Вплоть до недавнего времени мало кто занимался изучением солдатского опыта – солдат, которые сражались в этих войнах. Сейчас историки начали более глубоко исследовать эту тему, чтобы представить, какой в реальности была война эпохи Ренессанса.
Писатели того времени довольно уничижительно отзывались о качестве армий. В одном из диалогов в книге «О военном искусстве» герой Макиавелли замечает, что «добровольцы из чужеземцев никогда не принадлежат к числу лучших солдат, наоборот, это подонки [своей] страны: буяны, ленивые, разнузданные, безбожники, убежавшие из дому, богохульники, игроки – вот что такое эти охотники»[197]. Это был довольно распространенный среди интеллектуалов того времени взгляд: в книге Джовио «Диалоги, касающиеся мужчин и женщин, знаменитых в наши времена» военачальники сокрушаются, что положение дел «становится ужасно небрежным – тщетно кто-то будет ждать усердия от солдат и решимости и твердости от командиров»[198]. Лишь немногие солдаты писали о своем военном опыте (традиция ведения дневников возникла гораздо позже). Но по современным источникам мы понимаем, что главной побудительной причиной для вступления в армию становились финансовые трудности[199]. Большинство испанских солдат происходило из крупных городов Иберии. Кто-то мигрировал в эти центры из сельской местности. Множеству бедных и безработных мужчин военная служба обеспечивала стабильность в худшем случае и богатство в лучшем. Армия привлекала и молодых дворян, особенно тех, кто испытывал проблемы с деньгами: их было немного, но они могли рассчитывать на приличное содержание в зависимости от ранга[200]. В армию вступали и иностранцы (португальцы, фламандцы и бургундцы), кое-где встречаются упоминания о службе в армии мавров и евреев, хотя чаще всего делалось это, чтобы приписать военные жестокости именно нехристианам. В армиях служили представители религиозных меньшинств (или обращенные в христианство). На портрете военного кисти Париса Бордоне, написанной в середине XVI века, когда художник жил в Милане, изображены два пажа – один чернокожий, другой белый[201]. Большинству солдат было лет двадцать: некоторые служили всего год-два, другие задерживались в армии лет на двадцать. Итальянские войны привлекали тех, кто планировал связать свою жизнь с армией[202].
Если говорить об организации армии, то Испания была страной необычной: армия ее была более постоянной и более профессиональной, набор солдат был более централизованным и контролируемым государством, чем в других странах, где главную роль играли феодалы и иностранные наемники[203]. Наемники происходили из разных мест. Швейцарские кантоны, к примеру, давно поставляли наемников всей Европе, поскольку здесь издавна существовала гражданская милиция для обороны. Со временем наемничество стало основой швейцарской экономики. Солдаты получали столько же, сколько и искусные ремесленники, – вдвое больше, чем можно было получить от крестьянского труда. Кроме того, они могли рассчитывать на солидные прибавки к жалованью. Дворянские семьи поставляли в европейские армии опытных офицеров, заметно превосходивших выходцев из других стран[204]. Следом за швейцарцами шли германские ландскнехты. Они стали мощной силой во времена императора Максимилиана, когда тот понял, что ему нужна постоянная и хорошо подготовленная армия, способная побеждать швейцарцев