[247]. У Кэбота могли быть связи с Адриано Кастеллези (отсутствующим епископом Херефорда, секретарем Александра VI и будущим кардиналом). Заместитель Кастеллези, Джованни Антонио де Карбонарис, представил Кэбота Генриху VII и сам принял участие в плавании Кэбота 1498 года. Как известно, Кэбот высадился на побережье Северной Америки, по-видимому, близ мыса Бонависта, мыса Деграт или мыса Болд на острове Ньюфаундленд. Ему удалось обнаружить удобные места для рыболовства, на что надеялись рыбаки Бристоля[248]. Итальянцы всегда играли ключевую роль в первых трансатлантических путешествиях и их финансировании.
Как только потенциал эксплуатации новых земель и народов стал очевиден, к предприятию присоединились другие итальянцы. Себастьян Кэбот, который, по-видимому, сопровождал отца в путешествии на северо-запад, впоследствии перешел на службу Испании и участвовал в переговорах по разделению испанских и португальских колоний[249]. В 1524 году Джованни да Верраццано возглавил французскую экспедицию, целью которой были поиски западного пути в Азию. Эта экспедиция открыла территорию современного штата Мэн на восточном побережье Северной Америки. Другие итальянцы устремились на восток. В 1511 году португальцы захватили Мелаку (Малакку), где ныне располагается Малайзия. В те времена эти территории принадлежали китайской династии Мин. Португальцы успешно использовали нежелание Китая заниматься морскими путешествиями и исследованиями. В Малакку устремились итальянцы, среди которых был флорентиец Джованни да Эмполи. Из Азии он вернулся с «великими богатствами и великой честью». На родину он привез жемчуг, алмазы, рубины и сапфиры. В письме к отцу он описывал, как встретил купцов из Китая и загорелся перспективой торговли с Китаем. В 1517 году он отправился туда с первым португальским посольством, но по прибытии умер[250]. Короче говоря, европейской имперской экспансией занимались Португалия и Испания, а не итальянские государства, но предприимчивые итальянцы активно участвовали во всех этих предприятиях, причем играли не последнюю роль. Это стало возможным, потому что в те времена мысль о том, что специалисты – будь то солдаты, моряки или секретари – могут пойти на службу иностранным монархам, считалась вполне нормальной. Это не считалось непатриотичным поступком.
Более того, именно итальянские деньги поддерживали трансатлантические колониальные проекты иберийских монархов. Более активному итальянскому участию мешали два фактора: иберийская монополия на прямые исследования и нежелание отказываться от сложившихся торговых отношений с восточным Средиземноморьем. С другой стороны, как писал один историк, между Иберией и Генуей сложился определенный симбиоз стремлений к власти и прибыли. Итальянская деятельность в восточном Средиземноморье, а затем на островах у северо-восточного побережья Африки (Канары и Мадейра) непосредственно вела к колониальным проектам в Новом Свете[251]. В середине XV века генуэзцы являли собой самую значительную группу иностранных предпринимателей в Испании (флорентийцы, как, например, Франческо дель Джокондо, предпочитали Лиссабон). Значимость Испании для итальянских торговцев еще более возросла после падения Константинополя. В Италии возвышению генуэзских банкиров способствовало избрание двух пап, Сикста IV и Юлия II. Эти папы происходили из генуэзских семей, поэтому они охотно поддерживали родственников и соотечественников[252].
У генуэзских купцов были связи по всей Европе – в Лионе, Марселе, других регионах Франции, во Фландрии и Брюсселе, а также в Нюрнберге, Франкфурте, Гамбурге и Женеве. Многие из них открывали свои отделения в Севилье, главном центре торговли африканским золотом. Через Испанию проходили самые разные товары – сухофрукты из Малаги отправляли в Англию и Фландрию, а ткани путешествовали в обратном направлении. Генуэзские купцы были в центре всех торговых сделок. Они же играли важную роль в финансировании захвата Канарских островов (в этом предприятии принимал участие флорентиец Джаннотто Берарди). Один из генуэзских купцов, обосновавшихся в Италии, Франческо Пинелло, использовал богатство, полученное на Канарах, для финансирования первого путешествия Колумба. К нему присоединились и другие генуэзцы, в том числе представитель знаменитой семьи Гримальди, Бернардо. В 1503 году Пинелло использовал свои связи в Андалусии и Португалии для расширения своих финансовых интересов в Западной Африке и Бразилии. В Бразилии он закупал древесину. Уже в 1505 году Пинелло продавал африканских рабов испанской короне: рабов отправляли в новые колонии для работы на серебряных рудниках. Некоторые итальянские торговцы натурализовались в Испании (испанская монополия не позволяла им заниматься всем, чем они хотели), другие использовали для обогащения связи в испанской Италии, в особенности в Неаполе. Торговые сети протянулись не только по Европе, но и за ее пределами – на запад до Америки, а на восток до генуэзской колонии Хиос. В 1508 году государственная монополия Испании на торговлю с Америкой была снята, что дало новый толчок развитию частного предпринимательства. В 1519 году группа генуэзских купцов заплатила 25 тысяч дукатов за лицензию на ввоз 4 тысяч африканских рабов в Америку[253].
Неудивительно, что большая часть этих денег шла на главные расходы любого монарха того времени – на войну. Банкиры ссужали деньгами многих, в том числе и Эль Капитана, Гонсало Фернандеса де Кордоба, победителя Неаполя. В 1497 году он взял у банкиров 3500 дукатов, чтобы расплатиться с солдатами[254]. Деньги из колоний текли на восток, опыт войны перемещался на запад. Если не все, то многие колонизаторы были знакомы с тактическими приемами, которые помогли испанцам одержать победу в Неаполе[255]. И хотя применить эти приемы в полной мере в Новом Свете было невозможно, а большинство конкистадоров не участвовали в итальянском конфликте[256] (у молодых испанских авантюристов был выбор – Италия или Новый Свет), но итальянский опыт научил всех пользе заключения союзов. Многочисленные мелкие итальянские государства выживали и даже процветали, объединяясь для борьбы против крупных держав – точно так же испанцы в Новом Свете с выгодой для себя участвовали в местных конфликтах, поддерживая то одну, то другую сторону. На разных концах земли театры военных действий переплетались самым тесным образом.
Итальянцы не только финансировали путешествия. Накопленный ими багаж знаний обеспечил интеллектуальную основу понимания новых земель и новых народов. Многие итальянцы отправились в Новый Свет в качестве наблюдателей. Они собирали информацию о новых открытиях и распространяли ее в мире. Хотя в те дни сам термин «открытие» был довольно спорным, но он точно передавал восприятие европейцами Нового Света – вживую или по источникам. Хотя для обитателей Америки Новый Свет не был новым, но для европейцев это было нечто невероятное. Свекор Лукреции Борджиа, герцог Феррары Эрколь д’Эсте, даже отправил в Лиссабон своего шпиона, Альберто Кантино, чтобы тот собрал побольше информации. Сегодня первую карту побережья Бразилии можно видеть в библиотеке Эсте в Модене: карта Кантино, составленная в 1503 году и получившая имя шпиона, стала одной из первых, где показано восточное побережье Северной Америки[257].
Итальянские авторы, естественно, гордились достижениями соотечественников. Бывший дож Генуи, Баттиста Фрегозо, писал, что путешествие Колумба было «поразительным достижением мореплавания и космографии»[258]. Хронист Антонио Галло, тоже уроженец Генуи, отмечал плебейское происхождение Колумба, но писал, что он заслужил «великую известность во всей Европе отважным подвигом, выдающейся новизной человеческих деяний»[259]. Название Венесуэла, скорее всего, происходит от уменьшительного «Венеция», потому что построенные здесь, на озерах, дома могли напомнить Веспуччи Венецию итальянскую[260].
А вот для европейских ученых Новый Свет оставался загадкой. Как писал Гвиччардини, открытия «давали основания для тревог толкователям Священного Писания» – главным образом, потому что стало ясно, что христианство вовсе не охватывает все народы мира, как утверждалось в Псалмах[261]. Открытия тревожили и тех, кто в контексте ренессансного гуманизма был склонен безраздельно верить ученым античного мира. До конца XV века они могли в понимании окружающего мира полагаться на трактаты Птолемея (ок. 100–170 г. н. э.) и Плиния Старшего (23–79 г. н. э.). Птолемеева «География» была напечатана в 1475 году и выдержала множество изданий; среди читателей этой книги был и Леонардо да Винчи[262]. Но в этих трудах ни слова не говорилось о новых землях. Теперь ученым нужно было по-новому представлять себе мир или подгонять его под прежние категории.
Еще до первых трансатлантических путешествий велись споры о возможности западного пути в Азию и о том, связан ли Индийский океан с другими морями[263]. Но в то время споры велись на основании трудов античных ученых, которые делили мир на три континента (Европа, Азия и Африка). Один из способов примириться с таким делением заключался в том, чтобы считать Новый Свет земным раем (как полагал Колумб), но некоторые ученые пытались связать новые земли с краем известного мира. Потребовалось время, прежде чем европейцы смогли в полной мере осмыслить значение новых открытий.