Когда такое понимание пришло, новые авторы стали предлагать на выбор разные модели, но самой важной была модель гуманистов, которые уже использовали открытия для доказательства превосходства своих интеллектуальных методов над методами их соперников. Гуманисты использовали исторический и этнографический подходы к классическим текстам. В трудах Платона, Геродота, Страбона и Тацита мир за пределами их собственного воспринимался по-разному – иногда в позитивном свете, иногда нет. Но всех их объединяла твердая убежденность в превосходстве греков или римлян над всеми народами, с которыми им доводилось иметь дело[264].
Николо Скилачио, лектор из Падуанского университета, описывая в 1494 году Новый Свет, использовал античную метафору. «Флейтисты и гитаристы, – писал он, – могли даже нереид, нимф и сирен соблазнить своими мелодичными напевами». Он же, путая некоторые географические понятия, писал, что Фердинанд Арагонский «смирил ливийских дикарей за Геркулесовыми Столпами и по примеру великого героя прибавил к Испанской империи неизвестных еще эфиопов»[265]. Первые рассказы о Новом Свете стали источниками более изысканных компиляций. Итальянский историк на испанской службе Петер Мартир (Пьетро Мартире д’Ангиера) написал цикл трудов об испанских открытиях. Работать он начал в 1511 году и продолжал еще двадцать пять лет. Полное собрание его трудов было напечатано в 1530 году под названием De Orbo Novo («О Новом Свете»). Автор опирался отчасти на Колумба, отчасти на официальные документы, а также на свидетельства путешественников и мореплавателей, которые бывали при дворе. И все же для придания контекста открытиям Мартир опирался на античную литературу[266].
Венецианские власти живо интересовались новостями с востока. В 1508 году Лодовико де Вартема из Болоньи подробно описал венецианскому Сенату свое путешествие в Индию. Через два года его книга «Путешествие» была напечатана и выдержала несколько изданий. Была ли собранная им информация достоверна – это другой вопрос: частично это, несомненно, вымысел (Вартема живо описывал свой роман с женой йеменского султана), частично информация была почерпнута из других источников. Конечно, наибольший интерес у венецианцев вызвало описание города Виджаянагара на юге Индии – в те времена это был второй по величине город мира, уступавший только Пекину. Вартема называл город «вторым раем», писал, в каком красивом месте он располагается, как интересно и приятно там охотиться. Но в то же время он довольно подробно описал размеры и крепостные укрепления города и оценил перспективы торговли:
«Город Бисинагар принадлежит королю Нарсинге. Город очень велик и хорошо укреплен. Расположен он на склоне горы и имеет семь миль в окружности. Город окружают три кольца стен. Это хорошее место для торговли, почвы здесь чрезвычайно плодородны и позволяют выращивать все возможные виды деликатесов»[267].
Конечно, все это занимало не только итальянцев. Такие книги печатали германские печатники, издавали их и в Испании. Но вскоре итальянцы в рассказах о Новом Свете стали подчеркивать различия между действиями благородного Колумба и более сомнительными поступками, которые они приписывали испанцам. Венецианец Алессандро Зорзи с похвалой отзывался о решении брата Христофора, Бартоломео Колумба, взять с собой в Новый Свет «монахов, обученных философии, богословию и Священному Писанию». Он писал, что «каждый из них мог с легкостью обратить в христианскую веру многих людей с честью и выгодой»[268]. Уже в 1504 году Анджело Тревизан, секретарь венецианского посла в Испании, начал намекать на «неблаговидные поступки испанцев» в Новом Свете[269]. Итальянцам было удобно отделять личный триумф Колумба от поведения испанских колонизаторов. Они всячески подчеркивали: «Мы – исследователи, вы – колонизаторы, они – эксплуататоры и угнетатели».
Типичным примером подобных взглядов служат записки священника Алессандро Джеральдини (1455–1525), который побывал в Новом Свете. Он писал: «Христофор Колумб, наисвятейший отец, был итальянцем по рождению, происходил он из города Генуя в Лигурии и был славен своими познаниями в космографии, математике и способах измерений неба и земли, но более всего славился он величием духа»[270]. В письме к папе Льву X Джеральдини осуждал испанцев, но всячески превозносил Колумба:
«После смерти лигурийца Колумба, открывателя экваториальной области, испанцы убили более миллиона этих людей, предав их разным видам смерти, хотя они были добрые люди и их следовало с величайшей осторожностью обратить в нашу веру; и многие преступники втайне раскаиваются в совершенных ими преступлениях, но исповедники всех религиозных орденов открыто отказываются отпустить им грехи, пока не вернут они добро, полученное трудами тех людей, которых они повсеместно истребили. И я смиренно молю выделить деньги для строительства большого собора, который избавил бы этих людей от дальнейшего покаяния»[271].
По предложению Джеральдини на соборе следовало сделать надпись о «жестокой бойне» и «проклятых преступлениях». Лишь через полвека после первого путешествия Колумба кто-то решился отказаться от полностью позитивной оценки великого «первооткрывателя». Как мы увидим, этим «кем-то» стал Бартоломео де лас Касас.
В XVI веке все больше итальянцев начинали интересоваться новыми открытиями. Именно они рассказывали об этих открытиях обществу. Появление предметов из Нового Света еще более подогревало всеобщий интерес. У папы Клемента VII имелся мезоамериканский манускрипт доколумбовой эпохи (Кодекс Виндобоненсис Мексиканус I ныне хранится в Национальной библиотеке Вены) – это был подарок шурина Карла V, короля Португалии Мануэля. Также король прислал Клементу покрывало, сделанное из перьев попугаев, а позже сам он приобрел бирюзовые маски[272]. Художник и ювелир Бенвенуто Челлини позаимствовал у Медичи ацтекские головы животных из агата и аметиста[273]. Посол Гаспаро Контарини восхищался уборами из перьев, которые он видел при папском дворе, но, как большинство венецианцев, его более заботило экономическое воздействие новых достижений португальцев и испанцев на судьбу его родного города. Он написал новую книгу по географии (ныне утерянную), где с ужасом рассказывал о чудовищном отношении испанцев к индейцам Америки[274].
Большую часть информации о Новом Свете Контарини почерпнул из разговоров с Пьетро Мартире д’Ангиерой. Мартире родился в 1457 году. Он был одним из множества интеллектуалов, которых итальянское государство щедро поставляло дворам Европы в конце XV – начале XVI веков. Современный биограф называет взгляды Контарини на судьбы покоренных народов Нового света «традиционными», хотя весьма критически относится к его утверждениям, что «жестокое отношение испанцев» заставляло туземок Эспаньолы и Ямайки убивать собственных детей. Вернувшись в Венецию в 20-е годы XVI века, Контарини писал, что на момент прибытия Колумба на островах Эспаньола и Ямайка проживало около миллиона человек, но теперь из-за «жестокого отношения» испанцев, которые заставляют их добывать золото, даже матери убивают собственных детей, чтобы те не стали рабами. И население островов сократилось всего до семи тысяч[275]. Его слова повторил оставшийся неизвестным мантуанец, который писал, что индейцы предпочитают умереть, лишь бы не оказаться в рабстве у испанцев[276]. Венеция очень враждебно относилась к испанцам. В 1504 году секретарь венецианского посла в Испании, Анджело Тревизан, по тому, что он слышал при дворе, сделал вывод о жестокости испанцев в Новом Свете[277]. (Подобные сообщения опровергают утверждения о том, что колониальные проекты не вызывали критики со стороны европейцев. Впрочем, голоса тех, кто возражал против подобных действий, то есть коренных жителей Нового Света, давно канули в Лету.)
Интерес Контарини к Новому Свету не распространялся на реальные проекты. Он был одним из венецианских сенаторов, которые отклонили просьбу Себастьяна Кэбота (сына Джованни) о финансировании нового путешествия. После этого Кэбот обратился с той же просьбой к англичанам (безуспешно) и к испанцам (с успехом)[278]. Поведение Контарини было вполне разумным для небольшого и без того богатого итальянского государства. Путешествия в Новый Свет финансировали не те, кто уже обладал богатством и властью, а крупные монархии, которые рассчитывали и на прибыль, и на новые территории, не говоря уже о личном статусе. Кроме того, продолжающиеся в Италии войны и без того истощали казну мелких государств, и им было не до колонизации.
Однако многие итальянцы живо интересовались и Америкой, и колонизацией Африки. Историк Паоло Джовио, опираясь на записки Пигафетты о путешествии Магеллана и Петера Мартира, написал главу о Новом Свете в «Истории моего времени» (1530)[279]. К этому времени информация об открытиях и разнообразные комментарии уже появились в разнообразных исторических трудах. Писал об этом в «Истории Италии» и Гвиччардини, и его точка зрения перекликается с более поздней критикой лас Касаса:
«Португальцы, испанцы, и особенно Колумб, зачинатель самого удивительного и опасного плавания, достойны вечной хвалы за их умение, старания, рвение, предприимчивость и труды, благодаря которым наш век стал свидетелем столь великих и необычных свершений. Но их деятельность выглядела бы еще более достойной, если бы эти труды и опасности были перенесены ими не из непомерной жажды золота и богатств, а из желания приобрести для себя и для других новые знания или распространить христианскую религию, хотя впоследствии так и получилось, ибо многие жители новых земель были обращены в нашу веру»