Другие итальянцы, в том числе Пьетро Бембо, опасались экономических последствий этих открытий и изменений в торговой сфере – несмотря на то что венецианские печатники получали солидные прибыли от издания книг о Новом Свете[281].
Несмотря на всю критику испанцев, книги итальянцев о Новом Свете все же оправдывают определенные стороны этих завоеваний. Папский посол при испанском дворе и впоследствии епископ Санто-Доминго (ныне столица Доминиканской республики), Алессандро Джеральдини, сурово критиковал отношение испанцев к индейцам, но к африканцам его отношение было совершенно иным, что явствует из его рассказа о путешествии вдоль побережья Западной Африки. Папе Льву X он писал:
«Мне была ненавистна мысль о путешествии в царство Гамбия из-за дикости местного народа, и я полностью обошел языческие берега Гвинеи, где люди живут без веры: там братья и другие родственники, совершая отвратительное предательство, продают друг друга чужестранным торговцам из самых отдаленных краев»[282].
Прошел лишь год после первого трансатлантического работоргового плавания из Западной Африки в Америку. Хотя Джеральдини осуждал рабство в Новом Свете, работорговлю чернокожими африканцами он спокойно оправдывал. То же отношение было свойственно и другим итальянцам. Джулио Ланди оставил описание острова Мадейра. Его записки, основанные на личных наблюдениях, были напечатаны в середине 30-х годов XVI века. В них он писал, что чернокожие жители Мадейры отличаются «тупостью разума»[283]. Никколо Макиавелли рассуждал о колонизации в «Государе». Такой метод он считал более удобным для овладения новыми территориями, чем дорогостоящая отправка войск и содержание их на новом месте:
«Колонии не требуют больших издержек, устройство и содержание их почти ничего не стоят государю, и разоряют они лишь тех жителей, чьи поля и жилища отходят новым поселенцам, то есть горстку людей, которые, обеднев и рассеявшись по стране, никак не смогут повредить государю; все же прочие останутся в стороне и поэтому скоро успокоятся да, кроме того, побоятся, оказав непослушание, разделить участь разоренных соседей».
Серебряные рудники Нового Света приносили огромную прибыль, и это давало людям повод оправдывать (и легитимизировать) развитие колоний и порабощение американских народов и африканцев.
Итальянцы вошли в новый мир исследований и эксплуатации индивидуально, хотя предприниматели эти опирались на давнюю инфраструктуру международных торговых связей. Колумб, Веспуччи и Кэбот тоже относились к этой категории. Они использовали богатейшее наследие итальянских мореплавателей: первые нормы морского права были разработаны в Амальфи в XI–XII веках. Две крупные республики Италии – Венеция и Генуя – жили морской торговлей. Своим процветанием Италия была обязана стратегически выгодным положением в центре Средиземноморья. С другой стороны, итальянские государства не финансировали дальние морские путешествия. Гораздо больше подобные предприятия интересовали крупные европейские державы и, в частности, Испанию. Империи стремились к территориальной и торговой экспансии, а идеология христианизации оправдывала любые завоевания. (А больше всего испанцы и португальцы хотели избавиться от итальянцев и османов.) Венеция продолжала заниматься старыми торговыми путями на Восток. Даже если какие-то итальянские государства решились бы финансировать дальние путешествия, это не удалось бы: деньги были нужны на войну. И все же именно Италия поставляла деньги, людей, историю порабощения, идеи по управлению колониями, подходы к пониманию покоренных земель. А папа римский даровал колониальным проектам религиозную легитимизацию своими буллами и толкованием канонического закона.
Глава VIII. Папы, государи и республики
Итальянцы критиковали испанцев не только за нечистоплотные действия в Новом Свете. Неприязнь была связана еще и с недавно умершим папой Александром VI. Через несколько недель после смерти папы маркиз Мантуи Франческо Гонзага писал своей жене Изабелле д’Эсте, что Александр заключил договор с дьяволом. «Многие, – писал Франческо, – в момент его смерти видели вокруг него семь бесов. Когда он испустил дух, тело его вскипело, а изо рта повалила пена, словно из котла на огне». Подобные слухи распространяли сторонники Савонаролы. Попутно говорили, что Александр в действительности был обращенным евреем – на сленге того времени marrano (другой смысл этого слова «свинья»). Такие слухи пошли уже в 1493 году, когда папа позволил евреям, бежавшим из Испании, поселиться в Италии. Его сына Чезаре открыто называли «еврейским псом»[284]. На этих историях впоследствии выросла «Черная легенда»[285] Испании, использованная протестантами, которые указывали на нехристианское происхождение многих испанцев, чем и объясняли их отсталость, суеверность и жестокость. В Италии, которая на себе ощутила присутствие испанских войск, эти мифы быстро пустили корни.
Преемник Александра, папа Юлий II, лишь подогревал слухи. Из апартаментов Борджиа он перебрался в папский дворец, расположенный выше. Папскому церемониймейстеру Париде Грасси Юлий сказал, что «не хочет ежечасно видеть облик своего предшественника, которого называл marrano, обрезанным евреем»[286]. В дневнике Грасси записал, что сам не верит слухам, тем не менее нежелание Юлия жить в окружении «худшей памяти» о Борджиа стало всем известно. Со временем истории о прегрешениях Борджиа нашли самое широкое распространение. В 30-е годы XVI века Мартин Лютер подхватил миф о том, что Александр был обращенным евреем, «который ни во что не верил», и подкрепил свои слова пикантными деталями об обнаженных служанках папы. В 1550 году итальянский протестант Франческо Негри из Бассано напечатал труд, в котором описывал договор Александра с дьяволом. В 1558 году английский изгнанник-протестант Джон Бейл переработал итальянский комментарий о Борджиа, добавив туда истории о проститутках и мальчиках, убрав все хорошее, что говорилось о Чезаре, и присовокупив грязную историю о том, как кардинал Валенсии Педро Мендоса «женился» на одном из сыновей Борджиа[287].
Легко понять, почему почитатели Савонаролы и протестанты распускали грязные слухи о Борджиа. Более того, по мере усиления испанского влияния в Италии, папство Борджиа рассматривали как начало нежелательного вмешательства испанцев в дела многих итальянских государств. Несмотря на то что Родриго Борджиа провел в Испании лишь раннее детство, в Италии всех Борджиа всегда считали сомнительными чужаками. Избранный папой в 1503 году Юлий II принадлежал к семейству делла Ровере, родственникам папы Сикста IV. Семейное имя Юлий использовал для пропаганды: в итальянском языке rovere означает «дуб». Это дерево стало повсеместно использоваться как символ папства. На гербе Юлия красовался золотой дуб, символизирующий силу и власть – и перспективу нового «золотого века»[288]. У Юлия, как и у его предшественника, была незаконнорожденная дочь, но (по-видимому, осознавая, какую роль сыграло чрезмерное возвышение Лукреции) он выдал ее замуж за одного из римских баронов Орсини. Феличе делла Ровере никогда не привлекала к себе внимания и держалась в тени.
Как и у Борджиа, у папы Юлия были военные амбиции, но, если Александр VI больше думал о благе для семьи, Юлий стремился расширить территории, принадлежавшие Церкви, и установить контроль над непокорными городами, в том числе над Болоньей. Репутация «главного защитника церковного достоинства и свобод» завоевала ему значительную поддержку в Риме, несмотря на то что новый папа был «печально известен очень сложной натурой»[289]. Образ клирика-воина сегодня может показаться нам странным, но у него есть давняя и богатая история, начиная с воинских монашеских орденов (например, тамплиеров). Папы активно занимались делами военными, в том числе и крестовыми походами. И даже любые миротворческие действия папского престола чаще всего служили оправданием для очередного военного вмешательства.
Среди первых проблем, с которыми столкнулся Юлий, было решение о признании испанской победы в Неаполе и передаче королевства под власть Фердинанда Арагонского. Папе нужно было одновременно не оскорбить испанцев, но и не вызвать чувства мести у французов. Особенно остро этот вопрос встал в 1505 году в день святых Петра и Павла, когда папы обычно принимали в дар от правителя Неаполя белого коня. Больше всех тревожился церемониймейстер Юлия – он ожидал «ужасного скандала» при дворе, если с дарами одновременно прибудут и испанский, и французский послы. Несмотря на расставленную у дверей стражу, испанский посол (которого церемониймейстер называет «самым докучливым человеком на свете, лишенным скромности и красноречия») сумел доставить своего жеребца, а потом попытался подстеречь папу на лестнице. Юлий разумно решил принять двух коней, не отдавая предпочтения ни одной из сторон[290].
Правление Юлия стало апогеем папской секуляризации[291]. Он активно расширял и объединял папские владения, которые тянулись от Рима через Болонью (за этот город Юлию пришлось сражаться дважды) до Равенны на Адриатическом побережье Италии. Военные действия нужно было оправдывать. В центре всех конфликтов его понтификата лежал вопрос, что делает войну справедливой и законной. Папа использовал не только символы своего фамильного имени, Джулиано делла Ровере. Избранное им имя Юлий явно намекало на Юлия Цезаря. Папа охотно проводил параллели между завоеваниями Цезаря в Галлии и собственным конфликтом с французами. Многие этого не одобряли, в частности, голландский гуманист Эразм Роттердамский и Париде Грасси. Историки спорят, действительно ли Юлий видел в себе нового Цезаря, но образ этот широко использовался в его пропаганде. Когда Юлию было выгодно, он пользовался риторикой миротворца (как и его преемник Лев Х), хотя чаще всего его мир достигался силой оружия