веке лишились своих территорий.
Первым шагом к формированию союза против Венеции стало разрешение потенциальных споров между сторонами. В следующем году в Камбре, городе, удобно расположенном между Парижем и фламандскими городами, начались переговоры. В переговорах участвовала Маргарита Австрийская, дочь Максимилиана и регент Нидерландов. Она представляла интересы своего племянника Карла. Людовика представлял кардинал д’Амбуаз. (О Маргарите, одной из самых влиятельных женщин в Итальянских войнах, мы еще поговорим. Кардинал же был одним из князей Церкви, которые в тот период занимали высокие посты в родных странах. Такое же положение занимали в Англии Томас Вулси и Антуан дю Прат во Франции.) Переговоры прошли успешно. Были заключены договоры о судьбах Наварры и нескольких фламандских городов. Людовик и его наследники были признаны полноправными правителями Милана. По секретному договору члены Лиги собирались напасть на Венецию в апреле 1509 года, чтобы полностью захватить все владения на материке. Территории эти были относительно недавним приобретением XV века – тогда Венеция расширила свою империю, захватив Тревизо, Виченцу, Верону, Падую, регион Фриули, а также Брешию и Бергамо. Бергамо располагался всего в тридцати милях от Милана и в ста сорока от Венеции.
Основной конфликт развернулся между Францией и Венецией, хотя с обеих сторон было немало наемников. За французов сражались швейцарцы, а за Венецию – стратиоты (балканская кавалерия). Армии противников казались более-менее равными. Людовик поначалу неудачно провел переговоры со швейцарскими наемниками, и ему пришлось нанимать добровольцев, а не профессиональные подразделения, которые заключали исключительно официальные договоры. Впрочем, количество наемников все равно оказалось вполне достаточным. Венеция избрала оборонительную стратегию, стремясь избежать открытого конфликта, но ей это не удалось. В мае 1509 года французский авангард атаковал венецианский арьергард в Аньяделло, примерно в двадцати милях к востоку от Милана, почти на самой западной границе венецианских территорий на материке. Сражение было жестоким. Людовик приказал своим солдатам не брать пленных, и те устроили на поле боя настоящую резню. Венецианцы пленных брали. В плен попал Бартоломео д’Альвиано, один из командиров венецианцев, которого и обвинили в военной катастрофе.
В Венецию полетели письма с новостями о поражении. Масштаб унижения стал ясен. Санудо писал об Андреа Гритти, генеральном проведиторе, а позже доже Венеции: «Он сообщал ужасные новости и предпочел бы умереть». Командующий артиллерией писал, как получил ранение в голову и упал с лошади. Он сумел найти другого коня и покинуть поле боя. С точки зрения военной тактики и техники сражение при Аньяделло не имело особого значения, но оно изменило геополитику Италии, потому что в результате поражения Венеция потеряла почти все свои территории на материке. (Бегство евреев с этих территорий в Венецию после 1509 года привело к созданию городского гетто.) Это был, как говорилось в письме из Брешии, «самый несчастный день»[370].
Впоследствии венецианцы уступили значительные территории Ферраре, Мантуе и Франции (в том числе Брешию и Кремону – Кремона расположена на равном расстоянии от Брешии и Милана). Меньше они уступили армиям Священной Римской империи, которые получили значительно более скромные территории восточнее Венеции (включая город Триест на Адриатическом побережье, близ современной границы между Италией и Словенией). С другой стороны Венеция сумела удержать Удине и соседний город Чивидале во Фриули, а также Тревизо, чуть севернее лагуны. Даже Гвиччардини, считавший венецианцев «ненавистной» нацией из-за их «природной гордыни и надменности», писал, что скорость падения Венеции стала «жестоким и поразительным ударом»[371]. В самой Венеции разгорелись ожесточенные споры по поводу поражения на материке: возможно, не стоило вообще ввязываться в эту войну. На материковых территориях согласия тоже не было. Элита городов с завистью смотрела на свободные имперские города Германии. У них были веские основания предпочитать правителя далекого, чем соседнюю Венецию с ее пристальным надзором. Сельские же общины предпочитали более далеких венецианцев правителям соседних городов, которые в любую минуту могли вмешаться в их дела. В этих войнах у «итальянцев» как у нации практически не было общих интересов. Пытаясь поладить хотя бы с частью Камбрейской лиги, венецианцы вернули территории в Романье Юлию II – в тот момент ему предстояло оставаться на папском престоле еще четыре года. Неаполитанские порты Венеция передала Фердинанду Арагонскому. Это был мудрый дипломатический шаг, потому что ни папа, ни король Испании не горели желанием видеть территориальные захваты французов или Священной Римской империи в Северной Италии. Затем Венеция вернула себе Падую, а в августе пленила маркиза Мантуанского Франческо Гонзага. Император Максимилиан осадил Падую, но безуспешно. Венецианцам удалось вернуть себе и Виченцу, хотя с Вероной они потерпели неудачу[372].
В 1510 году Юлий снял отлучение с Венеции, но кампания того года оставалась весьма драматичной. Армии Лиги вновь захватили стратегически важный город Виченца, расположенный на дороге между Венецией и Миланом, а также Полезине на реке По. Французы захватили Леньяно на реке Адидже. Лига заняла города Бассано и Беллуно, но проблемы, возникшие в конце лета в Генуе и Милане, оказались слишком серьезными, и венецианцам удалось вернуть себе практически все, что было у них отвоевано. Под контролем французов остались лишь крепостные города Леньяно и Верона[373]. В этот момент Юлий изменил свои отношения с французами, объявив, как велит традиция, об «изгнании варваров». Действительно ли он произнес эти слова, мы точно не знаем, но его отношение предельно ясно[374]. Затем папа начал кампанию, которая поначалу стоила ему контроля над Болоньей. Новое поражение он получил в 1512 году в сражении при Равенне, где армии французов и феррарцев одержали верх над испанской и папской армиями[375]. Сложная динамика завоеваний и потерь, а также смена союзников были очень типичны для Итальянских войн, когда сегодняшний друг с легкостью мог стать завтрашним врагом.
Одним из самых значимых малых государств в северных войнах была Феррара. Город, расположенный на притоке реки По, располагал весьма плодородными землями. По течет на восток через всю Италию, через Турин и Пьяченцу. Плоская речная долина одновременно являлась и сельскохозяйственным ресурсом, и естественной линией обороны. На берегах реки высилось немало замков и крепостей, игравших важную роль в Итальянских войнах. Герцог Феррары сыграл важнейшую роль в конфликте с Юлием II. Альфонсо д’Эсте был третьим мужем Лукреции Борджиа и братом маркизы Мантуанской Изабеллы д’Эсте. На Лукреции он женился в 1501 году, когда той был двадцать один год. Между Лукрецией и Изабеллой сразу же возникло яростное соперничество. Ходили слухи, что у Лукреции был роман с мужем Изабеллы, Франческо, хотя исторических свидетельств тому нет, а другой ее роман с будущим кардиналом Пьетро Бембо вряд ли вышел за рамки страстной переписки. С 1505 года, когда Альфонсо стал герцогом, Лукреция сосредоточилась на разнообразных проектах. Она перестроила герцогские апартаменты, добавила новые исторические картины, устроила ванную и грот, закрыла стены шелковыми драпировками и гобеленами с изображением истории Сусанны и старцев[376]. (Этот ветхозаветный сюжет и намекал на добродетель несправедливо обвиненной женщины – очень актуально для Лукреции, – и давал возможность любоваться сексуальной сценой женского купания.) Кроме того, Лукреция создала настоящую деловую империю. Она занималась мелиорацией долины По для улучшения местных пастбищ[377], а также создала целую фабрику по производству моццареллы[378].
А герцог Альфонсо занимался военными проектами. Вместе со своими ремесленниками он разрабатывал и совершенствовал новый тип пушек. Его даже прозвали il duca artigliere, то есть Герцог-Пушкарь. Паоло Джовио, входивший в ближний круг Медичи, внимательно следил за развитием политических событий. Он написал биографию Альфонсо, где рассказывал, что герцог имел обыкновение спускаться в кузницу и лично заниматься кузнечным делом. Он делал разные изделия из бронзы, в том числе и пушки[379]. Франческо Сперуло, наемник на службе Чезаре Борджиа, написал поэму об участии Альфонсо в сражении при Равенне. Он рассказывал, как герцог обратился к ремеслу, которым ему не давал заниматься отец, и «всегда был окружен безжизненными инструментами смерти, бронзовыми жерлами, грудами серы и селитры». Подобные занятия мало у кого вызывали энтузиазм, но, как писал Сперуло, «судьба постановила, что судьбы государств решаться будут этим ремеслом»[380]. Он был прав – и правота его наиболее ярко подтвердилась, когда в декабре 1509 года во время сражения при Полеселле венецианский флот ночью прошел по реке По. Феррарцы расположили свои пушки по обе стороны реки, за крепостными укреплениями. Они так точно рассчитали траекторию полета ядер, что, когда они начали стрелять еще до рассвета, им удалось буквально стереть флот с лица воды[381]. Альфонсо по праву гордился своими достижениями, что явственно чувствуется в его портрете кисти Доссо Досси. Лукреция тоже знала толк в делах военных. В отсутствие мужа она вместе с деверем, кардиналом Ипполито I д’Эсте, и местными чиновниками сумела эффективно организовать снабжение армии