В «Истории Италии» Гвиччардини рассказал, как появление новых, более легких пушек изменило ход войны: «Перед этими орудиями, даже до их усовершенствования, бледнели все прославленные осадные машины древности». Французские пушки были более маневренными, а железные (вместо каменных) ядра «были не в пример меньше и легче. Пушки перевозили на повозках, запряженных не быками, как в Италии, а лошадьми, и с такой скоростью, что они двигались почти всегда наравне с войском, и во время осады устанавливались очень быстро». Теперь кампании, которые раньше велись сутками, можно было провести за часы. Неудивительно, что Гвиччардини называл это оружие «скорее дьявольским, чем человеческим»[383], Макиавелли писал, что итальянские правители стали слишком слабыми, полагая, что искусство, роскошь и хитроумие обеспечат их государствам достаточную защиту.
«Эти жалкие люди, – писал он, – даже не замечали, что они уже готовы стать добычей первого, кто вздумает на них напасть. Вот откуда пошло то, что мы видели в 1494 году – весь этот безумный страх, внезапное бегство и непостижимые поражения; ведь три могущественнейших государства Италии были несколько раз опустошены и разграблены. Но самое страшное даже не в этом, а в том, что уцелевшие властители пребывают в прежнем заблуждении и живут в таком же разброде»[384].
Однако для обоих флорентийских историков драматическая поворотная точка 1494 года в большей степени служила целям риторическим, чем исторической точности. Реальный переход от доминирования кавалерии к главенству пехоты и развитию артиллерии происходил медленно, на протяжении десятилетий. Не следует считать, что это произошло мгновенно[385]. Технология, конечно, была чрезвычайно важна: феррарские пушки сыграли важную роль в победе французов над Венецией при Леньяно в 1510 году[386]. И если Гвиччардини считал новую технологию изобретением дьявольским, другие связывали ее с более конкретной проблемой того времени: с оспой, жертвой которой стал Альфонсо. Вот что писал придворный врач феррарского герцога, Корадино Джилино:
«Мы видим, что Творец в великой мудрости Своей разгневался на нас за наши нечестивые деяния и наслал на нас самые ужасные несчастья, которые бушуют сегодня не только в Италии, но и во всем христианском мире. Повсюду звучат трубы, повсюду слышно бряцание оружия, повсюду создается новое оружие, бомбарды, инструменты и многие орудия войны. Более того, вместо сферических камней, которые использовались до недавнего времени, они теперь делают ядра железные, вещь неслыханная. Турок призвали в Италию. Хотелось бы мне не видеть стольких пожаров, стольких унижений, стольких убийств несчастных людей, сколько мы видели – и сколько нам еще предстоит увидеть! […] В том я вижу причину этой бушующей эпидемии»[387].
Болезнь Альфонсо оказалась весьма неприятной, но он пережил свою жену на пятнадцать лет и умер в возрасте пятидесяти восьми лет.
Хотя не все пачкали руки так буквально, как Альфонсо, военные завоевания были важны для всех правителей. В 1515 году новый король Франции, Франциск I, начал новую кампанию по возвращению территорий, потерянных в предыдущие годы. Предшественник Франциска, его кузен и тесть Людовик XII, умер в Новый год, не оставив прямого наследника. Для Франциска наследование престола не было неожиданностью: он был предполагаемым наследником с 1498 года, когда Людовик XII взошел на трон. У Людовика и Анны Бретонской остались лишь дочери. К 1512 году стало ясно, что престол унаследует Франциск. Мать, Луиза Савойская, дала сыну превосходное гуманистическое образование. Получил он и традиционную военную подготовку. К двадцати годам Франциск был хорошо подготовлен к коронации[388]. Кастильоне в «Придворном» писал о его «необычайно благородном нраве, величии души, доблести и щедрости». Гвиччардини замечал, что прошло много лет с тех пор, как на престол восходил принц «столь великих ожиданий»[389].
В Англии у Франциска был соперник, его современник Генрих VIII (о нем Кастильоне писал так: «в одном теле добродетелей столько, что хватило бы на многих»[390]). С 1516 года у него появился второй конкурент – Карл, король Испании с 1516 года и император Священной Римской империи с 1519-го. После смерти отца, Филиппа Красивого, в 1506 году Карл унаследовал герцогство Бургундское. В 1516 году он добавил к этому титулу корону Арагона, унаследованную от деда по материнской линии, Фердинанда (его бабушка, Изабелла Кастильская, умерла в 1504 году). Технически испанскими землями он правил совместно с матерью, Иоанной (или Хуаной) Кастильской. Но ее объявили безумной и заточили в монастырь. (Историки продолжают спорить, была ли она действительно безумной или просто неспособной к правлению.) После смерти в 1519 году деда по отцовской линии, императора Максимилиана, Карл получил наследство Габсбургов в Австрии и германских государствах. В том же году он был избран императором Священной Римской империи. Избрание Карла было довольно сложным. Ему пришлось раздать немало взяток, чтобы обеспечить себе престол – в том числе подкупил он и папу Льва X. Карл был не единственным кандидатом: английский кардинал Уолси считал Генриха VIII вполне подходящей кандидатурой, определенные амбиции были у Франциска I, но все же Габсбурги победили. Благодаря расширению своих земель, Карл стал самым влиятельным человеком в Европе и властителем испанских территорий в Америке. Не стоит недооценивать значимость личного соперничества между этими тремя людьми (а в 1520 году появился четвертый, османский султан Сулейман).
Для молодого Франциска (ему исполнился двадцать один год) военная победа и возвращение потерянных французских территорий на севере Италии были вопросом чести. Французы не сумели закрепить победу 1509 года в Аньяделло, а через четыре года в битве при Новаре потеряли Милан, где к власти вновь вернулись Сфорца. В 1515 году, за год до восхождения Карла на испанский трон, Франциск заключил союз с герцогом Миланским, папой, королем Фердинандом Арагонским и императором Максимилианом. Французская армия вошла в Италию через небольшой альпийский перевал, а не по предсказуемым обычным маршрутам. Там к Франциску присоединились швейцарские наемники. В Виллафранке, неподалеку от Вероны, французский авангард, воспользовавшись элементом неожиданности, атаковал кавалерию герцога Миланского. Швейцарцы на миланской службе были вынуждены отступить. Франциск отправил своих людей, чтобы перекупить наемников. Швейцарцы торговались отчаянно. Французскому королю пришлось пообещать им миллион экю. В битве при Мариньяно, которая состоялась на полпути между Пармой и Пьяценцей 13–14 сентября 1515 года, участвовали жители разных кантонов. Швейцарцы могли бы одержать победу, если бы не появление венецианских подкреплений, которые вместе с французами одержали победу в одном из самых кровопролитных сражений Итальянских войн, «битве гигантов», рядом с которой остальные казались детскими играми. Как писал французский хронист Мартин дю Белле, это была «славная победа» молодого короля[391]. Отступавшие швейцарцы пытались спрятаться среди деревьев, рек и болот, но, как писал один радостный венецианец (память об Аньяделло явно еще не изгладилась), их преследовали и «резали на куски»[392]. Сын Лодовико и нынешний герцог Миланский, Массимилиано Сфорца, принял предложение о содержании и уехал во Францию, оставив город в руках Франциска[393].
Правление Франциска началось триумфально – и это было важно для эпохи, когда доблесть на поле боя делала репутацию правителя. Даже его соперник Карл был вынужден высоко оценить «прекрасную и великую победу, дарованную ему Богом»[394]. Сегодня слово «честь» не в чести, но в те времена это была главная европейская идея на всех уровнях общества. Если сегодня «кредитный рейтинг» человека определяется компьютерным алгоритмом, до самого недавнего времени гораздо больше внимания уделялось социальной репутации в обществе. А в XVI веке главным компонентом репутации была именно «честь». Король мог утвердить честь на поле боя; он мог закрепить честь роскошью и щедростью. В менее высоких слоях общества честь связывали с достойным ведением дома и семьи: главным оскорблением для чести мужчины была измена жены. Женская честь самым тесным образом была связана с целомудрием и чистотой. Влияние этих идей проявляется во многих обществах и сегодня – особенно в ругательствах, связанных с женской неразборчивостью: сукин сын, сын шлюхи. Но, хотя военные кампании укрепляли репутацию нового монарха, стоили они недешево. В 1517 году французский канцлер Антуан Дюпра говорил, что кампания по возвращению Милана (включая и битву при Мариньяно) обошлась Франции в 3 миллиона 700 тысяч дукатов, то есть почти в 75 процентов французского дохода за два года (он учитывал и долгосрочные, и краткосрочные расходы). Государство никогда не тратило на войну и оборону таких денег: обычно расходы не превышали 50 процентов, хотя и это говорит о значимости войны для того исторического периода[395].
В годы Итальянских войн согласия не было ни в вопросе новых военных технологий, ни в использовании наемников. Как мы уже видели, наемники (швейцарские пикинеры и германские ландскнехты) играли важную роль в войнах, которые велись частными армиями и наемными капитанами. Эта система более похожа на современные войны, чем может показаться: сегодня частные военные компании носят гордые имена – «Блэкуотер» воевала в Ираке, «Сэндлайн» в Папуа – Новой Гвинее, Сьерра-Леоне и Либерии. В Италии в то время действовали не корпорации, а частные лица – часто члены весьма состоятельных аристократических семейств. Они получали контракт (condotta) с определенным государством на сбор армии и ведение военных действий в течение определенного времени. Военные контракты были важным источником доходов правителей небольших государств, таких как Феррара, недостаточно сильных, чтобы вести войны самостоятельно, но играющих важную роль в союзах. Система существовала давно, но ее часто критиковали.