ая себя ложным ханжеством и ослиными предубеждениями, которые запрещают глазам смотреть на то, что им более всего приятно»[640].
Упомянутый здесь Джиберти – это Джан Маттео Джиберти, известный религиозный реформатор курии 20-х годов XVI века. Конфликт между ними отражает сложность социальных отношений в Италии того времени. В военное время курия была разделена на фракции. Аретино и Джиберти оказались на разных сторонах: Аретино поддерживал империю, Джиберти был настроен профранцузски[641]. Из-за этих сонетов Джиберти в 1525 году приказал убить Аретино, но убийцы промахнулись, и поэт скрылся из Рима и целый год провел на войне, сражаясь вместе с Джованни делле Банде Нере (в 1526 году кондотьер умер, и Аретино находился у его смертного одра)[642]. Аретино писал стихи, высмеивающие Джиберти и папу Климента[643]. В то время в Италии можно было найти место (пусть даже не всегда легальное) для того, кто одновременно был и реформатором, и распутником. В особой степени это относилось к периоду между вызовом, брошенным Лютером Церкви, и началом формальной реакции на этот вызов, то есть Тридентским собором 1545 года. Для поколения, взрослая жизнь которого определялась войной, а убеждения постоянно подвергались испытаниям, эти годы стали временем экспериментов. Одно из толкований сонетов Аретино для I Modi заключается в том, что они (хотя и не сами рисунки) связаны с конкретными сексуальными работницами – куртизанками папского двора Медичи – и их специальностями. Две поименованные женщины упомянуты в римской переписи 1526 года. В другом сонете говорится, как кондотьер Эрколь Рангони занимался сексом с Анджелой Грекой (на этой куртизанке, ко всеобщему изумлению, он позже женился): в сонете непристойно обыгрывается классический сюжет, связанный с богом войны Марсом и богиней любви Венерой. В сонетах можно угадать и Франциска I: ослепленный страстью любовник слишком занят сексом и не спешит освобождать короля Франции из плена после сражения у Павии.
Аретино – одна из самых удивительных фигур итальянского литературного мира середины XVI века. Несмотря на скромное происхождение (он был сыном сапожника), ему удалось найти высоких покровителей. Проза его часто была оскорбительна, и другой писатель, Ариосто, прозвал его «бичом правителей». После скандала с I Modi Аретино перебрался в Венецию, где его покровителем стал маркиз, а позже герцог Мантуанский, Федерико Гонзага, сын Изабеллы д’Эсте.
В 1530-е годы он работал над продолжением «Неистового Роланда» Ариосто и над пьесой «Кузнец». В пьесе хозяин объявляет кузнецу, что найдет ему невесту, но обещание это оказалось «розыгрышем», а невеста – мальчиком-пажом Карло[644]. В некоторых регионах Италии однополые отношения были весьма распространены. Шутка заключалась в том, что подобная свадьба никак не могла быть осуществлена в действительности. Более того, секс между мужчинами чаще всего был временным занятием и после брака прекращался. Конечно, такое случалось не всегда. Если отношения сохранялись, то общество было готово мириться с ними, если активный партнер был старше и выше по статусу, а младший пассивный партнер по статусу ему уступал[645]. (Судя по историческим документам, подобное поведение, когда оно становилось широко известным, подвергалось осуждению, но происходящее за закрытыми дверями никого не касалось.)
Но в своей пьесе Аретино высмеял брачные намерения собственного покровителя Федерико. Отношения между ними стали напряженными – особенно когда Аретино напечатал скабрезный псевдогороскоп для известных личностей, в том числе и для Климента VII. Текст был настолько оскорбителен, что папа подал дипломатический протест[646]. По приказу маркиза Аретино покинул Мантую и занялся более популярными темами, в полной мере использовав возможности, предоставляемые венецианскими печатниками[647]. В Венеции Аретино напечатал свои диалоги «Шесть дней». Действие этой книги разворачивалось в течение шести дней, а диалоги вели куртизанка и ее дочь. Первая часть диалогов была напечатана в 1534 году, вторая – в 1536-м. Отчасти этот труд был вдохновлен примером писателя II века Лукиана. В его «диалогах шлюх» (как назвал их сам автор) Нанна и Антония обсуждают возможности, открытые для женщин (стать женой, шлюхой или монахиней), а затем Нанна дает своей дочери Пиппе, которая решила пойти по стопам матери, полезные советы.
Публикация I Modi вызвала скандал, сатиры Аретино на пап стали причиной дипломатических осложнений. Но ничто не может сравниться с тем, что произошло с эротическими фресками Джулио Романо для палаццо Те в Мантуе (фрески эти сохранились до наших дней). Пригородный дворец был построен в 1527–1534 годах и был высоко оценен современниками[648]. Дворец предназначался для летнего отдыха. Залы анфиладой идут вокруг внутреннего двора. Во дворце есть приватные апартаменты герцога мантуанского Федерико и залы для общественного использования. Впрочем, в эпоху Ренессанса не было столь четкого деления, какое возникло позже для королевских апартаментов (и сохранившееся до сих пор). Важные гости могли посещать и самые «приватные» помещения замка – небольшие кабинеты, наполненные сокровищами, и спальни.
Говоря словами Бенвенуто Челлини, дворец Те был «чудесным и грандиозным строением»[649]. Среди залов, расположенных вокруг внутреннего двора, выделяются залы Купидона и Психеи. Вазари восхищался «большим изяществом и лучшим рисунком» Джулио Романо, который использовал перспективу, чтобы при рассматривании снизу фигуры выглядели реалистично. Фрески дворца Те были «выполнены с поразительным искусством и талантом»[650]. Сюжет повествовал о стараниях смертной девушки Психеи заслужить одобрение ревнивой матери Купидона Венеры. Порой этот цикл связывают с неодобрительным отношением Изабеллы д’Эсте к роману сына с Изабеллой Боскетти (он даже собирался жениться на ней), но точно утверждать это невозможно. Остается открытым вопрос и о том, действительно ли на самой сексуальной фреске Юпитера и Олимпии изображена та самая пара[651]. Как бы то ни было, совершенно ясно, что дворец играл важную роль в формировании аристократической идентичности Федерико.
Когда в 1530 году в Мантую по пути на коронацию прибыл Карл V, он даровал Федерико титул герцога. Принимали императора во дворце Те. В рассказе об этом визите зал Купидона и Психеи был упомянут особо, поскольку именно здесь император имел «разные беседы» с Федерико, Альфонсо д’Эсте (герцогом Феррары) и другими итальянскими правителями[652]. Произведения искусства, особенно сексуальные, явно давали поводы для разговоров. Судя по рассказу кузена герцога, Луиджи (он был заложником при императорском дворе), на императора увиденное произвело большое впечатление, несмотря на то что работа еще не была закончена[653].
Помимо сексуальности античного искусства, во дворце Те не забывали и о войне. Во дворце были размещены статуи известных кондотьеров. Герцог Федерико стал командующим имперской армией в Италии, поэтому такое внимание было неудивительно. Кастильоне в «Придворном» писал о старинном обычае устанавливать статуи «знаменитых капитанов и других выдающихся людей» в общественных пространствах, «чтобы почтить великих и вдохновить других стремиться к такой же славе через достойное подражание»[654]. Главным залом дворца был зал Гигантов: колоссальная фреска в стиле тромплей была написана на всех четырех стенах. Античные боги, изображенные на потолке, поражают титанов, которые валятся со стен. Вазари писал:
«Пусть никто и не надеется когда-либо увидеть творение кисти более страшное и ужасное и в то же время более естественное, чем это. И тот, кто входит в эту комнату и видит, как перекошены и того гляди обрушатся окна, двери и другие подобные им части и как падают горы и здания, не может не убояться, как бы все это на него не обрушилось, особенно когда заметит, что даже все боги, изображенные на этом небе, разбегаются кто куда»[655].
Это была не только потрясающая художественная инновация, но и одно из немногих произведений Ренессанса, которое в полной мере передает животное ощущение жестокой битвы.
Эротическое искусство присутствовало не только при аристократических дворах, и занимались им отнюдь не избранные. Леонардо да Винчи был весьма склонен к приземленной вульгарности, и в его записках мы видим немало эротических набросков, в том числе целый лист разнообразных изображений того, что в итальянском называется cazzo (пенис)[656]. В городском доме состоятельного купца можно было найти картины с изображением обнаженной натуры (ветхозаветные сюжеты о Вирсавии или Сусанне, которых во время купания сначала увидели будущие мужья, а потом сладострастные вуайеристы, пользовались большой популярностью, что мы уже видели в апартаментах Лукреции Борджиа)[657]. Кардинал Бернардо Довизи ди Биббиена заказал Рафаэлю эротические фрески для своей ватиканской бани. Среди сюжетов была и Венера, за которой подсматривал сатир. Бани издавна воспринимались как пространство для эротических утех. Франческо Гонзага, супруг Изабеллы д’Эсте, получил от своего друга, священника Флориано Дольфо, письмо с рассказом о сексуальных забавах в курортном городке Порретта. Дольфо весьма красноречиво и сладострастно рассказывал, как граф Порретты соблазнил монахиню. В том же письме содержались антисемитские замечания о сексуальной жизни еврейских женщин. Франческо, пользующийся дурной сексуальной славой (и любивший секс не только с женщинами, но и с юными мальчиками), с удовольствием читал подобные дружеские письма