[672]. Элитные куртизанки могли быть очень богаты. Самые знаменитые, как Вероника Франко, вращались в культурных и аристократических кругах. В некоторых городах принимали законы о роскоши, запрещавшие женщинам легкого поведения носить роскошную одежду или заставлявшие проституток носить особые шляпы или знаки – точно как евреев: обе эти группы оказывали социально полезные, но стигматизированные услуги (с одной стороны секс, с другой – ростовщичество). Как мы уже видели, те, кто добивался особых успехов, были избавлены от следования правилам[673]. Между местными светскими властями, считавшими регулируемую сексуальную индустрию полезной городу, и Церковью, для которой (по крайней мере, с институционной точки зрения) важнее было поддержание моральных устоев, постоянно возникала напряженность.
Как показывают городские правила, венецианские власти были обеспокоены тем, что потенциально куртизанок можно было спутать с приличными женщинами. Надо сказать, что в XVI веке венецианские куртизанки одевались по последней моде, как аристократки. В поэме 1535 года «Цены венецианских проституток» (La tariffe delle putane di Venegia) подробно рассказывалось о доступности и ценах на услуги венецианских проституток, и там говорилось о проститутках, одетых в шелка и бархат[674]. Шелк и бархат (после золотой парчи) считались самыми модными и роскошными тканями, доступными венецианцам[675]. В «Шести днях» Аретино мать Нанны, впервые решив взять дочь на рынок, одевает ее в «пурпурное атласное платье без рукавов, аккуратное и простое». Позже Нанна обманом заставляет клиента подарить ей зеленое шелковое платье[676]. В описи имущества Джулии Ломбардо, венецианской куртизанки первой половины XVI века, подробно описана одежда, какую могла иметь подобная женщина. В сундуках кабинета рядом с главной спальней дома Джулии (что само по себе являлось подражанием аристократической архитектуре) хранилось пятнадцать пар туфель и шестьдесят четыре рубашки. Это намного больше, чем имели в своих шкафах многие невесты-аристократки: обычно количество колебалось от дюжины до двух[677]. Саму Франко обвиняли в нарушении законов о роскоши, потому что она носила «жемчуга, золотые браслеты и другие украшения». В одном из документов Франко содержится просьба к душеприказчикам забрать у мужчины, которого она называла отцом своего сына, «нить из пятидесяти одной жемчужины ценностью в сто дукатов, платье из бледно-желтого атласа с серебряной и золотой вышивкой и малиновый корсет»[678]. Описания домов куртизанок того времени подтверждают ощущение роскоши. В новелле 1520-х описывались роскошные гобелены и стулья, обитые бархатом в доме венецианской куртизанки: здесь все было рассчитано на то, чтобы богатые клиенты чувствовали себя как дома[679].
В Риме, как рассказывают герои Аретино, гости «обычно хотели видеть не только старину, но и современность, равно как и сами дамы»[680]. Папский двор был (по крайней мере, официально) исключительно мужским, так что недостатка в клиентах у куртизанок не было. Более раннее описание дома римской куртизанки мы находим в новелле Маттео Манделло 1506 года:
«Салон, комната и малая комната, все так роскошно обставленные, что в них нельзя было увидеть ничего, кроме бархата и парчи; полы были застланы лучшими коврами. В малой комнате […] стены были покрыты занавесями из золотой ткани, богато расшитой и ниспадающей пышными складками. Над занавесями имелся карниз, украшенный золотом и ультрамарином. […] На карнизе стояли самые прекрасные вазы из разных драгоценных материалов: алебастра, порфира, благородного змеевика и тысячи других видов. В комнате стояло множество сундуков и ларей, покрытых богатой резьбой и мозаикой, великой ценности»[681].
В залах этих происходило и приятное, и печальное. Селия Романа (предположительно, римская куртизанка) написала своему любовнику ряд писем, которые были напечатаны в 1562 году: в одном она описывала, как скучала по нему во время «восхитительных празднеств» карнавала. «Знаю, – писала она, – что тебе нравится проводить время с твоими друзьями и другими мужчинами. Я радуюсь твоему благополучию и скорблю о своем несчастье, ибо больше всего я страдаю от боли и тревог»[682]. Даже любовные истории (насколько мы можем судить) были связаны со страданиями и тоской. Одна из любовниц Филиппо Строцци, Камилла Пизана, в письме к зятю своего любовника жалуется более откровенно. Она пишет, что Строцци заставлял ее спать с его друзьями и делал «предметом всеобщего презрения»[683]. Когда-то Вероника Франко была настолько богата, чтобы нарушать законы о роскоши, но, когда ей было уже за тридцать, у нее начались серьезные финансовые проблемы. В сатирических стихах говорилось, что, если бы она даже продала всю свою мебель старьевщикам из гетто, ей не хватило бы денег на паром[684]. И действительно, Вероника весьма жестко писала о реалиях жизни куртизанки – ее письмо впервые было опубликовано в 1580 году. В нем она пыталась убедить матерей не превращать своих дочерей в куртизанок:
«Даже если фортуна была бы к тебе благосклонна и щедра во всем, такая жизнь всегда ведет к несчастью. Она ведет к убогому состоянию, противному самому человеческому чувству, обращая тело и разум в такое рабство, о каком страшно даже подумать. Сделать себя добычей множества мужчин, рисковать быть избитой, ограбленной или убитой, знать, что в любой день все, что ты приобрела, может быть отобрано у тебя, подвергаться другим опасностям и ужасным заразным болезням, пить чужими губами, спать с чужими глазами, двигаться по чужим желаниям, всегда рисковать всеми своими благами и самой жизнью – может ли быть большее несчастье?»[685]
Диалоги же Аретино показывают, что женщины могли располагать большей свободой, хотя все же ограниченной. Восприятие «Шести дней» может быть различным: с одной стороны, это женоненавистническое осуждение алчности и аморальности женщин; с другой – жизнерадостная и откровенная эротическая сатира и забавный рассказ о том, что должны делать женщины, чтобы подзаработать. Так, например, Нанна убеждает своих клиентов, что ей страшно нужна новая, хорошая мебель. В одном фрагменте она продает всю свою мебель еврею – и уговаривает своих почитателей купить ей новую[686]. В другом Нанна притворяется, что решила начать новую, добродетельную жизнь: «Первое, что я сделала, – это сняла все занавеси в моей комнате; затем я убрала кровать и стол, достала простое серое шерстяное платье, сняла свои ожерелья, кольца, диадемы и другие украшения». Притворившись добродетельной женщиной и позволив отговорить себя от подобного решения, Нанна ухитряется получить от благодарных клиентов новый, полностью обставленный дом[687]. В своей книге Аретино пародирует более серьезные тексты своего времени – «Азоланские беседы» Пьетро Бембо и «Придворного» Кастильоне. Как в любой сатирической книге, здесь есть серьезные политические обертоны. Нанна замечает, что некоторые люди «заставляли меня сделать ее [дочь Нанны, Пиппу] тоже куртизанкой». «Этот мир прогнил, – говорили они, – и даже если он исправится, сделав ее куртизанкой, ты сделаешь ее дамой»[688]. Нанна весьма прагматично советует Пиппе: «Но, главное, учись обману и лести […] ибо это та вышивка, что украшает платье женщины, умеющей заработать»[689]. В этих словах явно чувствуется влияние «Государя». И действительно, на этом этапе Итальянских войн повсеместно велись споры о необходимости компромиссов и практических решений в дипломатии в собственных интересах[690]. У Нанны был и еще один полезный совет для дочери: «Чтобы произвести на мужчину впечатление, нужно подтолкнуть его к разговорам о военных подвигах, будь то осада Флоренции или борьба за Рим»[691].
Вся эта культура куртизанок (и их менее возвышенных сестер по профессии) расцветала в Риме и Венеции в годы самых жестоких войн. Это была своего рода отдушина. Так происходило во время борьбы за Рим в 1527 году. Это был поворотный момент войн и, как считают многие, момент поворота от ренессансного Рима к Риму Контрреформации[692].
Глава XVIII. Борьба за Рим
После сражения при Павии 1525 года у папы Климента VII возникли серьезные тревоги по поводу укрепления власти Священной Римской империи на Апеннинском полуострове. Баланса между двумя великими европейскими правителями больше не было. Франциск I находился в плену, Карл V одержал решающую победу. И тогда Климент решил заключить союз с Венецией. 22 мая 1526 года возникла Лига Коньяка – Папская область, Венеция, Франция, Флоренция и Милан. Главной целью Лиги было противостояние Карлу.
Лига оказалась прагматичным и довольно хрупким союзом. Учитывая, что Климент был из семьи Медичи, неудивительно, что Флоренция, которой управлял карманный совет Медичи, Лигу поддержала. А вот армия Лиги состояла преимущественно из венецианцев, и командовал ею Франческо Мария делла Ровере – старинный противник Медичи, воспользовавшийся смертью Лоренцо, чтобы вернуть своей семье герцогство Урбинское. Кроме того, решительный переход на сторону одного из европейских правителей был делом рискованным, особенно для папы, поскольку из-за этого от него отвернулись бы старинные римские семьи, которые традиционно поддерживали империю. Среди них были и Колонна (родственники Виттории). В сентябре 1526 года они организовали Риме заговор против папы. Хотя заговор быстро раскрыли, но Клименту пришлось предложить в заложники собстве