нных родственников, в том числе Строцци (предлагать его в заложники было рискованно, поскольку у Медичи все еще не было взрослого наследника мужского пола). Но затем Климент решил не прощать заговорщиков Колонна, что еще больше отдалило от него римские семьи. Лига была на грани распада. Да и сам Климент вел двойную игру: в марте 1527 года он заключил союз с Шарлем де Ланнуа, вице-королем Неаполя, что никак не могло понравиться его союзникам. Но быстро обнаружилось, что на обещания вице-короля полагаться нельзя. В апреле 1527 года, когда войска империи продвигались на юг, их командующий, Шарль де Бурбон (он сыграл важную роль в сражении при Павии), решил заключить союз с Колонна и (отлично сознавая, насколько важен для Климента родной город) с изгнанными флорентийскими соперниками Медичи. Несмотря на все сомнения в его верности, делла Ровере помог подавить бунт во Флоренции 26 апреля – это событие вошло в историю под названием «Пятничного бунта»[693]. Но, не сумев захватить Флоренцию, войска империи продолжили свой марш на Рим. В пути они бросили тяжелое снаряжение, чтобы двигаться быстрее, и достигли окраин города уже через неделю.
Борьба за Рим 1527 года многими воспринималась как гнев Божий, обрушившийся на развращенный город и столь же развращенное папство. Вечером 5 мая «капитолийский колокол звонил всю ночь и весь день, призывая римлян к оружию»; римляне, «как истинные сыны Марса», поклялись защищать город[694]. В тот же день вечером войска империи остановились севернее города, и Шарль, герцог Бурбон, обратился к солдатам. Об этой речи пишет Луиджи Гвиччардини, флорентийский политик. Этот рассказ нельзя считать свидетельством очевидца. Скорее, мы имеем дело с попыткой преподать моральный урок читателям. «Дражайшие мои командиры и солдаты, – так, по словам Гвиччардини, начал свою речь Бурбон, – если бы я не имел убедительных доказательств вашей смелости и силы и если бы я не знал, как легко можно взять Рим, то сейчас обращался бы к вам по-другому». Он говорил о страданиях, голоде и невозможности отступления – но в то же время о слабости противника: в Риме им будут противостоять всего три тысячи человек, «простых рекрутов, непривычных к ранениям и смерти». Он отлично осознавал истинную привлекательность Рима: «неисчислимые богатства золота и серебра». В этом городе не было «справедливых и добродетельных людей». «Сегодня, – сказал Шарль Бурбон своим солдатам, – они погрязли в похоти и уподобились женщинам, более всего желая накапливать серебро и золото мошенничеством, грабежом и жестокостью под флагом христианского благочестия». Он дал солдатам и другие обещания:
«Среди испанцев в этой армии были те, кто видел Новый Свет, который уже полностью покорился нашему незримому великому Цезарю. Как только Рим будет взят, а я надеюсь, он будет взят, лишь немногое останется до завершения покорения Западного полушария. И когда я начинаю представлять это будущее, то вижу всех вас в сияющих золотых доспехах, всех правителей и государей покоренных земель, полученных в дар от нашего просвещеннейшего императора. Ибо об этом вселенском триумфе и неминуемом завоевании Рима наш непогрешимый пророк, Мартин Лютер, говорил много раз»[695].
Имперские завоевания, господство Запада, религиозные реформы – в нескольких словах Шарль де Бурбон (хотя бы по словам Гвиччардини) изложил суть политической ситуации. Цинично? Возможно. У Бурбона были основания обижаться на Франциска I и его союзников. Ранее он находился на французской службе, внес значительный вклад в победу при Мариньяно, но Франциск, остерегаясь чрезмерного его усиления, отстранил его от правления Миланом, попытался конфисковать земли Бурбонов, а потом, когда Бурбон заключил союз с Англией и Священной Римской империей, чтобы эти земли вернуть и расколоть Францию, объявил его предателем. Павия, где Бурбон был одним из командующих армией империи, была сладкой местью. У Бурбона могли быть и более прозаические причины для столь пламенной речи: его войскам давно не платили. Четыреста тысяч дукатов – огромная сумма. И самый простой способ расплатиться – отдать город на разграбление[696].
6 мая армия Священной Римской империи ворвалась в Рим и разграбила город. Но Бурбон не увидел этого: он был убит в бою. Климент VII бежал из Ватикана в замок Сант-Анджело по тайному ходу. В этой крепости на берегу Тибра он пережидал осаду в полном комфорте – в замке была даже баня и колодец, обеспечивавший обитателей водой. Голод ему тоже не угрожал. Кроме того, пленение папы стало бы позором для императора, пусть даже и довольно удобным. (Как оказалось, это породило бы проблемы для короля Англии. Несколько месяцев назад Генрих VIII начал изучать вопрос развода с Екатериной Арагонской, теткой Карла. Когда Рим был разграблен, первый министр Генриха, кардинал Уолси, проводил секретные слушания по вопросу законности королевского брака. Известия о разграблении Рима и пленении папы положили конец этим планам.)
В тот момент в Риме находилась Изабелла д’Эсте, маркиза Мантуи. Она открыла свой дворец для тех, кто пытался спастись. Сама она чувствовала себя относительно защищенной, потому что младший из трех ее сыновей, Ферранте Гонзага, был командиром в имперской армии. И хотя Эсте не всегда ладили с Карлом V, сейчас они были благодарны тому, что дон Ферранте оказался на службе императора. (Ферранте отправили ко двору Карла еще ребенком, «заложником»: так император мог контролировать поведение его брата Федерико. К Ферранте, как всегда происходило в подобных случаях, относились очень хорошо и воспитывали вместе с королевскими детьми.) Убежище несчастным предложил и голландский кардинал Виллем ван Энкевойрт, но, хотя он и заплатил выкуп, это не смогло полностью защитить его резиденцию от разграбления[697]. Испанских кардиналов на время оставили в покое, но очень скоро и им пришлось платить[698].
Флорентийский политик Луиджи Гвиччардини, ювелир Бенвенуто Челлини и молодой голландский семинарист Корнелиус де Фине были свидетелями этих событий и позже написали воспоминания. Особенно яркий рассказ оставил Челлини: он командовал артиллерией в замке Сант-Анджело и лично «убил множество врагов». Челлини утверждал даже, что так точно нацелил свой «кречет» (разновидность легкой пушки) на испанского солдата, что ядро попало в шпагу, которую тот «на некий свой испанский манер» повесил спереди, и «человека разрезало пополам». В другой раз он стрелял одновременно из пяти пушек и «уложил больше тридцати человек», а также метким выстрелом убил принца Оранского[699]. Но даже столь склонный к преувеличениям человек, как Челлини, не мог написать героической истории, в которой защитники Рима сумели бы спасти город. Другие свидетели рисуют еще более неприглядную картину. Германские ландскнехты нацарапали слово «Лютер» на фресках папского дворца. Мародеры начали хватать все, что им попадалось: золото, серебро, ценные вещи, – а когда все было разграблено, они перешли к захвату заложников и под пытками заставляли их обещать выкуп. «Некоторых, – писал Корнелиус де Фине, – подвешивали за яички, других мучили, разводя огонь под их ногами, были и те, кого подвергали другим пыткам»[700].
Корнелиус, молодой человек, имеющий хорошие связи в курии, впервые прибыл в Рим в 1511 году, когда был студентом Левенского университета. Он стал свидетелем разграбления и описал эти события в своем труде Ephemerides Historicae. Он обвинял во всем папский двор и очень критически отзывался о финансовой политике Климента и его совершенно произвольной налоговой системе. Война обходилась папству дорого и (если мы поверим Корнелиусу) порождала недовольство и у мирян, и у клириков. По мнению де Фине, единственным виновным в разграблении Рима был папа. А вот римский аристократ Марчелло Альберини во всем винил недостаточную военную подготовку местной армии. Корнелиус в этом с ним не согласен: он описывал, как римляне укрепляли свой город и доблестно оборонялись[701]. Эразм Роттердамский считал, что жестокость нападения была не чисто военной, потому что Рим был «не только оплотом христианской религии и матерью литературных талантов, но и мирным домом муз и матерью всех народов»[702]. Некоторые авторы, близкие к Клименту, в том числе братья Гвиччардини, Франческо и Луиджи, и реформатор Джан Маттео Джиберти, винили во всем герцога Урбинского Франческо Марию делла Ровере. Ведь он был противником Медичи в борьбе за Урбино, и вряд ли его можно считать заслуживающим доверия. (Хотя, конечно, в таком случае виновником военной неудачи можно считать Климента, который доверил ему командование армией.) С другой стороны, делла Ровере находился на службе Венеции, а следовательно, должен был выполнять венецианские приказы: историки расходятся во мнениях, насколько это оправдывает его неспособность помешать армии Бурбона атаковать Рим[703]. После определенного успеха заговора Колонны в прошлом году многие римляне не задумывались о возможности разграбления. Они спокойно относились к приближению армии императора: он казался им более приемлемой заменой папе. Обеспечение обороны тоже было не на высоте. Многие хорошие солдаты перешли на службу в богатые семейства. Дворцы некоторых кардиналов охраняли более сотни солдат[704].
Тяжелее всего во время разграбления пришлось тем, кто не имел ни официальной защиты, ни денег на оплату личной охраны. Один римский нотариус был вынужден заплатить за жену, схваченную испанскими солдатами, выкуп в размере сотни дукатов – вдвое больше, чем мог заработать за год квалифицированный работник. Он потерял все, что имел, и впоследствии покинул Рим, сначала перебравшись на двадцать миль к востоку в Тиволи, а затем в Палестрину, где его ожидала еще большая трагедия: в городе началась эпидемия чумы, и жена его умерла