[705]. Еврейский автор Элия Левита писал: «Это было время великих страданий, ибо негде было укрыться от мороза, в доме не было ни хлеба, ни дров, жена моя кормила грудью младших и почти не выходила из дома». А воры украли все его книги[706]. Лев Африканский покинул Рим сразу же после разграбления и пять лет провел в Тунисе. Мы не знаем, как он пострадал во время тех событий[707]. Когда солдаты прекратили мародерство, они столкнулись с дефицитом хлеба и вина в Риме. Они уже выдержали тяжелый марш на юг. Через месяц после разграбления командиры серьезно опасались массовой гибели солдат от голода и болезней. Чума была для Рима постоянной проблемой. Во время эпидемии 1522 года тысячи людей покинули город, и вспышка эта была не последней. Цена хлеба стремительно взлетела, всем нужны были деньги. Те римские семьи, которым удалось сохранить свое богатство в этом хаосе, получали значительные прибыли, одалживая средства своим менее удачливым землякам[708]. Впрочем, и в этой ситуации есть примеры истинного благородства – истории, напоминающие осаду Прато пятнадцать лет назад. Беспокоясь о спасении души, испанский епископ Антонио де Самора пожертвовал расшитые одеяния и серебро, украденное солдатами, на пушки Святого Петра. Имперский солдат, укравший нидерландский триптих из капеллы папских апартаментов, позже раскаялся и пожертвовал его церкви августинцев в Кальяри, на Сардинии, где триптих этот хранится и по сей день[709].
После месяца осады Климент VII заключил мир с испанцами, но оказался под домашним арестом в замке Сант-Анджело, где оставался до декабря 1527 года. Он уже подготовился к изгнанию, избрав своей резиденцией городок Орвието, примерно в семидесяти пяти милях к северу от Рима. Орвието расположен на высокой горе, куда ведет крутая, извилистая дорога. Защищать такой город было очень удобно. Климент просил местные власти построить укрепления и запастись пушками, хотя находился он не в том положении, чтобы гарантировать оплату. Самый известный элемент обороны Орвието (хотя и недостроенный на тот момент) – это Поццо ди Сан-Патрицио (колодец святого Патрика), истинный инженерный шедевр Антонио Сангалло Младшего. В стенах колодца диаметром сорок три фута были устроены два винтовых прохода, по которым мулы могли спускаться вниз за водой и подниматься наверх, не сталкиваясь на пути[710]. Военные же новации в архитектуре все еще были ограничены «итальянскими укреплениями».
В Риме ситуация оставалась опасной. Положение города стремительно ухудшалось. Эффективного управления не было, пищи и воды не хватало. Все ожидали прихода чумы в ближайшие недели. Ландскнехты начали собственную кампанию, чтобы вынудить папу расплатиться с ними. Они провели по городу своих заложников в цепях и пригрозили всех повесить[711]. Климент продал церковную собственность, заложил все, что только смог, а потом еще и получил займ под 25 процентов у банка Гримальди в Генуе и у каталонского торговца (такие люди в то время богатели на операциях с Новым Светом). Несмотря на практическое банкротство, папе так и не удалось собрать все 400 тысяч дукатов на выкуп заложников[712]. Точные детали бегства Климента из Рима оставались неясны – дипломатические уловки позволили всем сторонам сохранить лицо. Император избежал обвинений в том, что его солдаты пленили наместника Христа (не самая лучшая репутация для правителя Священной, да еще и Римской империи). Похоже, что «бегство» было очень хорошо организовано. В Орвието даже был послан гонец с известием о прибытии папы. Условия для папского двора в крохотном городке трудно было назвать роскошными. Кардиналы и дипломаты неустанно жаловались на плохое размещение и всяческие лишения. Кроме того, вокруг папы постоянно крутились всяческие мошенники[713]. Единственным утешением могли служить роскошные фрески Луки Синьорелли в капелле Сан-Бризио: написанные на рубеже веков, они изображали события Апокалипсиса, начиная с проповеди Антихриста и заканчивая Страшным судом (эти фрески вдохновили Микеланджело)[714].
Несомненно, Климент нуждался в утешении: соперники Медичи во Флоренции воспользовались разграблением Рима, чтобы захватить власть. На руку им были и разногласия в семье Медичи (не последнюю роль сыграло отношение Климента к мужу кузины Клариче, Филиппо Строцци, которого он отдал в заложники после заговора Колонна в Риме в 1526 году). 16-летнего племянника Климента, Ипполито, который должен был стать главным представителем семьи, изгнали из города. Ипполито бежал вместе с кузеном Алессандро (Алессандро жил на семейной вилле Медичи в Поджо-а-Кайяно). Сводная сестра Алессандро, восьмилетняя Екатерина Медичи, осталась во Флоренции в качестве заложницы.
Нет сомнений, что события мая 1527 года стали огромным психологическим шоком. Но к апрелю 1528 года ситуация стала более благоприятной для папы и его союзников по Лиге Коньяка. В сражении при Капо д’Орсо франко-генуэзский флот одержал победу над испанцами. Командующий Филиппино Дориа расстреливал противников практически в упор. Но и французские потери тоже были значительны: если испанцы потеряли убитыми семьсот человек, то французы и генуэзцы – около пятисот. (Точные потери среди рабов-гребцов не фиксировались – настолько низок был их статус на корабле[715].) Лига не смогла использовать победу к своей пользе, и все надежды на перемену политической ситуации рухнули, когда летом испанцы снова вернули себе господство над Неаполем. А на суше основные потери были связаны не со сражениями, а с болезнями. Возможно, ситуация усугубилась еще и тем, что французский командующий попытался лишить город воды – изменение русла привело к заболачиванию, а в болотах, как известно нам, но не было известно тогда, живут насекомые – разносчики болезней. В лагере началась эпидемия болезней, напоминающих тиф и дизентерию. Пошли слухи, что испанцы отравили воду – и не просто испанцы, а мавры и евреи[716]. 15 августа французский командующий Одет де Фуа, виконт Лотрек, умер, и армия в беспорядке отступила.
А Климент, почувствовав себя в безопасности, перебрался из Орвието в более комфортный курортный город Витербо – туда он прибыл в июне 1528 года, а осенью уже вернулся в Рим. Все надежды на поддержку французов окончательно рассеялись весной 1529 года, когда Франциск начал всячески уклоняться от дальнейшей кампании в Италии и прислал весьма незначительную армию. Срок контракта с французами у генуэзца Андреа Дориа подошел к концу, и он быстро переметнулся на сторону империи. Под защитой кораблей Дориа Карл мог не опасаться нападения османов. И тогда он решил отправиться в Италию для официальной императорской коронации[717].
Но для начала нужно было заключить мир, и для этого были подписаны два договора. 16 июля папа и император подписали Барселонский договор, по которому Карл получил значительные финансовые преимущества. Но Климент хорошо разыграл свои карты и выторговал у Карла обещание поддержать Медичи во Флоренции. Карл был человеком искренне благочестивым, и разграбление Рима его глубоко огорчило. Несмотря на явный перевес сил, он проявил осторожность и не стал добиваться от папы слишком многих явных уступок. Более всего Карла в тот момент беспокоила возможность османского вторжения с востока. Сделка Карла с Франциском требовала еще более тонкой дипломатии – настолько тонкой, что дело это поручили женщинам[718]. Камбрейский договор, известный также как «Дамский мир», был заключен матерью Франциска, Луизой Савойской, и теткой Карла, Маргаритой Австрийской. Обе они проявили чисто женскую сдержанность в улаживании мужских дел (мужчины вполне могли счесть себя обязанными вернуться к сражениям). Участие женщин избавило правителей от неловкости – все неприятные обязанности легли на плечи женщин. Франциск мог заявить, что он не соглашался на условия, принятые матерью, и во всем обвинить ее. Именно так он и поступил, чтобы нарушить условия своего освобождения из плена в 1526 году. Карл отлично понимал, что такое может случиться. В марте 1592 году он заметил, что «женским желаниям вовсе нельзя доверять». Но в любом случае другого выхода у сторон не было: занятый собственным разводом, Генрих VIII не собирался выступать нейтральным арбитром.
Вообще-то дамы справились со своим делом просто отлично. И Маргарита Австрийская, и Луиза Савойская имели богатый опыт управления и дипломатии. После смерти Филиппа Красивого заботу о детях, включая будущего императора Карла, взяла на себя его сестра Маргарита. Джовио высоко оценивал ее «умеренность, сдержанность, самообладание и благоразумие»[719]. Одно время она была регентом Карла в Нидерландах, а позже, когда тот долгое время проводил в Испании, занималась организацией Камбрейской лиги (1508) и участвовала в брачных переговорах племянника (1515). С кардиналом Уолси она встречалась не только во время переговоров по Камбрейской лиге, но еще и в 1513, 1520 и 1521 годах, а также играла важную роль в кампании Карла по избранию императором Священной Римской империи. В 1525 году ей предложили опекать девятилетнюю принцессу Марию Английскую, помолвленную с Карлом V. Венецианский дипломат Гаспаро Контарини в письме называл ее «мудрой женщиной». Луиза Савойская тоже была регентом и, судя по документам, активно занималась дипломатией. Венецианский посол во Франции писал, что она была «наимудрейшей дамой, и король, ее сын, относится к ней с великим почтением»