[748]. Важный труд «История Англии» принадлежит перу Полидора Вергилия, ученого из Урбино. Вергилий приехал в Англию, будучи на службе у кардинала Адриано Кастеллези. Кастеллези получил епископство Бата и Уэльса, но, как это было принято в те времена, не собирался отправляться туда лично, а отправил помощника. Этим помощником и был Вергилий, который познакомил Англию с традицией ренессансной исторической литературы[749]. Паоло Эмили делал то же во Франции[750]. Итальянский военный опыт также был весьма востребован. Габсбурги приглашали итальянских военных архитекторов для укрепления обороны на восточных рубежах, откуда империи постоянно угрожали османы. Многие итальянские инженеры работали в Нидерландах и Польше[751].
Важную роль в культурном обмене играли брачные союзы между знатными итальянками и европейскими правителями. Бона Сфорца познакомила Польшу с итальянской модой. Бона Сфорца, единственная дожившая до зрелости дочь неудачливого правителя Милана Джана Галеаццо Сфорца, стала супругой короля Польши и Великого герцогства Литовского Сигизмунда I Старого. Она была королевой Польши с 1518 по 1548 год. Хотя политическая судьба семьи Сфорца в Милане сложилась не лучшим образом, Бона играла важную (хотя и не всегда успешную) роль в европейской политике. Так же активно участвовала в политике ее дочь, Катерина Ягеллонка, королева Швеции. Она старалась примирить своего лютеранского супруга с католической Церковью[752]. Самой известной итальянской невестой того времени была Екатерина Медичи, которая в 1533 году стала супругой Генриха, герцога Орлеанского. Генрих был вторым сыном Франциска I, но, когда в 1536 году его старший брат умер, он стал наследником престола. Екатерина стала одной из самых влиятельных женщин Европы – королевой, а затем королевой-матерью и регентом Франции.
Итальянцы всегда присутствовали при французском дворе – еще до появления Екатерины Медичи. Судя по списку 1523 года, при дворе служили итальянские музыканты, врачи, дипломаты, оруженосцы и даже королевский шут. Франциск I живо интересовался итальянской модой – в этом ему помогала Изабелла д’Эсте. И дамы при французском дворе с удовольствием следовали ей[753]. По следам Леонардо да Винчи во Францию приехали и другие художники, в том числе Бенвенуто Челлини, Россо Фьорентино (Джованни Баттиста ди Якопо) и Франческо Приматиччо. Все они сделали при французском дворе успешную карьеру.
Но если в вопросах моды и искусства Франциск мог соперничать с императором, то в вопросах власти в Италии он проиграл безнадежно. В декабре 1529 года Карл V прибыл в Болонью, где был коронован императором Священной Римской империи. Это событие символизировало полную его победу над Франциском в Итальянских войнах. Это была одна из важнейших королевских церемоний XVI века, окончательно закрепившая авторитет Карла.
А тем временем в Германии ширился и креп протестантизм. В октябре 1529 года Мартин Лютер вместе с Филиппом Меланхтоном и Юстусом Йонасом сформулировали основные постулаты веры. Их активно поддержали городские советы и правители. У князей-протестантов был даже план по выдвижению в «короли римлян» (младший титул наследника престола) не брата Карла, Фердинанда, а другого кандидата[754]. Вот в такой непростой ситуации происходила коронация Карла. Сама церемония могла показаться довольно легкомысленной: наряды, празднества, демонстрация власти. Но современному государству нужна была театральность: так Карл мог продемонстрировать свою власть обычным людям, и не только местным жителям (на коронацию их собралось немало), но и всей Европе. Коронацию описали в многочисленных памфлетах и изобразили на гравюрах. Примером может служить праздничная книга Николауса Гогенберга, напечатанная в Гааге в 1532 году[755],[756].
Традиционно императорские коронации проводились в Риме, хотя последним там короновали Фридриха III еще в 1452 году – вряд ли кто-то из участников церемонии 1530 года мог помнить это событие. Даже старейший из правителей Италии, генуэзец Андреа Дориа, родился на четырнадцать лет позже. После разграбления Рима проведение церемонии в традиционном месте вряд ли было возможно: слишком живы были воспоминания о трагедии 1527 года. Да и римляне вряд ли с большой радостью встретили бы испанских придворных, не говоря уже об охране императора. Кроме того, собор святого Петра находился не в лучшем состоянии. Относительно скромная коронация во втором по значению городе Папской области, Болонье, казалась вполне разумной альтернативой. В соборе Сан-Петронио были проведены работы, чтобы алтарь его повторял алтарь собора Святого Петра, традиционный для императорской коронации.
Перед коронацией Климент и Карл вели длительные переговоры. По Барселонскому договору Карл обещал способствовать восстановлению власти Медичи во Флоренции. Карл надеялся добиться этого средствами дипломатическими, а не военными, но отношения между Климентом и радикальными флорентийскими республиканцами настолько обострились, что это стало невозможным. За три недели до коронации переговоры между сторонами зашли в тупик[757]. Вот в такой обстановке советники Климента готовились к великому событию, назначенному на 24 февраля. Этот день был днем рождения Карла – и пятой годовщиной победы при Павии. Сложная политическая борьба нашла отражение в самой церемонии. С того времени, как папа Юлий II окончательно утвердил свою власть над Болоньей, политическую власть в городе делили местные элиты и папский правитель. Для начала советники Климента VII должны были обеспечить достойное участие в церемониях гражданам Болоньи, которые всегда обладали такими привилегиями в папских процессиях и церемониалах. На коронации должны были присутствовать представители множества государств, и вопрос церемониала был очень сложным. Папский церемониймейстер Биаджо Мартинелли вел непростые переговоры с представителями имперского и папского двора. Когда венгерский посол стал настаивать, что он должен занимать место более почетное, чем представитель Англии, как при императорском дворе, папа отправил к нему Мартинелли, который продемонстрировал тому более ранние папские документы, где однозначно говорилось, что англичане должны быть первыми[758]. Конфликт возник между послами Мантуи и Монферрато. Мантуанский посол настаивал на своем верховенстве, ссылаясь на прецедент, возникший при дворе императора Фридриха в прошлом веке. Мартинелли же утверждал, что в присутствии папы главными являются ритуалы апостольского престола. Когда интересы Мантуи стал отстаивать французский посол, Мартинелли ответил: «Старинная поговорка гласит: «Когда ты в Риме, поступай как римляне». А потом он назвал французского короля обычным мирянином. Послу однозначно указали его место, и тот в раздражении удалился[759].
У французов были основания обижаться. В коронационной процессии самые почетные места занимали союзники Карла. Маркиз Монферрато нес скипетр: это был Бонифачо Палеолог, дальний родственник последнего христианского правителя Константинополя, так что символизм подобного действия был очевиден. Несмотря на участие в Лиге Коньяка, герцог Урбинский, Франческо Мария делла Ровере, который явно пользовался благосклонностью Карла, нес меч. Германские государства были представлены графом Пфальца Филиппом, который нес державу. Герцог Савойский, земли которого в районе Турина граничили с Францией, нес корону. На гравюрах Гогенберга изображены и другие участники процессии: Генрих, граф Нассау (еще один германский правитель и гофмейстер Карла), епископы, послы и бургундский герольд, щедро осыпающий толпу монетами. Но самое удивительное ожидает нас в конце процессии, где Гогенберг изобразил не церемонию, а статичную «выставку» имперских войск и военных машин: сначала кавалерия, затем германская и испанская пехота и главнокомандующий Антонио де Лейва, князь Асколи, который указывает не на папу и императора, а на свою пушку.
В книге Гогенберга изображены и уличные беспорядки (по-видимому, военные машины между процессией и толпой появились неслучайно). На улице был установлен фонтан: имперский орел возвышается над двумя львами, из пастей которых изливалось белое и красное вино для всех желающих. Для толпы на вертеле изжарили быка, церемониально начиненного разными мелкими животными. Людям раздавали хлеб, из-за чего началась настоящая драка. И в этом нет ничего удивительного: в годы войны итальянские города тяжело пострадали. Цены на зерно взлетели, и бесплатный хлеб был нужен всем. Несмотря на всю свою церемониальную ценность, гравюры Гогенберга отражают и более мрачную сторону конфликта.
Коронация нашла отражение не только в работах Гогенберга и других, более скромных памфлетах. Имперский двор стал главным источником заказов для итальянских художников. Тициан познакомился с Карлом через свои связи в Мантуе (там он работал над портретом герцога Федерико Гонзага). Через несколько лет после коронации, когда Карл во второй раз приехал в Болонью, Тициан написал его портрет[760]. В том же году Карл даровал художнику дворянство и сделал его рыцарем Золотой шпоры, графом Латеранского дворца и графом Палатинским за «великую веру и почтение к нам и Священной Римской империи. Тициана стали называть «Апеллесом нашего времени» в честь величайшего художника античности[761]