[771]. А пока Габсбурги находились в мире со своими союзниками в Милане, Генуе и Флоренции, можно было не опасаться повторения французского вторжения в Италию, которое угрожало бы Неаполю[772].
В конце 20-х годов XVI века в Италии разразился жестокий экономический кризис – следствие ряда неурожаев, из-за чего цены на основные товары взлетели до небес. Ситуация еще более усугублялась (а порой и была вызвана) политикой «выжженной земли» и отсутствием рабочей силы для уборки урожая и посевной. С 1524 по 1528 год цена зерна в Риме почти утроилась – с 18 джулиев до 52, а то и больше. Английские послы, сэр Николас Кэрью и Ричард Сэмпсон, приехавшие в Италию в 1529 году на коронацию императора, описывали «безлюдные» земли в окрестностях Павии: в деревнях оставалось всего «пять-шесть несчастных», не было «ни ухоженных виноградных лоз, ни посаженной кукурузы, не было людей, чтобы собрать виноград, и сами лозы дичали и хирели». На улицах Павии «дети с плачем молили о хлебе и умирали от голода». Когда послы встретились с папой Климентом VII, он рассказал им о страшных разрушениях от «войны, голода и чумы». Послы решили, что пройдет «много лет», прежде чем Италия «сможет восстановиться настолько, чтобы стать привлекательной для людей»[773]. В больших городах, в том числе и в Риме, государство изо всех сил старалось бороться с голодом, но из-за неурожаев безуспешно. В Риме серьезный недостаток продовольствия ощущался в 1528–1533, 1538–1539, 1545, 1550 и 1556–1558 годах[774].
Подобные проблемы неудивительны, учитывая колоссальные военные расходы того времени. Известная нам информация по армии Карла V дает представление об уровне расходов. Кампанию при Павии оценили в 943 046 испанских дукатов, а всего в итальянские кампании с 1522 по 1528 год было вложено почти 1,7 миллиона дукатов. Подобные расходы не вызывали восторгов в Испании, но у Карла были и другие источники доходов: его тетка Маргарита Австрийская договорилась с банкирами Антверпена о финансировании армии. Карл имел серьезное преимущество над соперниками: он мог рассчитывать на богатства Нового Света. На заре европейской колонизации наибольшую доходность приносили серебряные рудники Мексики и Перу. С 20-х по 40-е годы XVI века доходы Карла от налогов на серебро выросли в семь раз: с 39 тысяч до 282 тысяч дукатов в год. Эти доходы служили надежным обеспечением банковских кредитов, необходимых для покрытия постоянного бюджетного дефицита короны[775]. И действительно, в следующие два века Габсбургам приходилось финансировать войны во всей Европе, и это служило оправданием их стремления к такому богатству[776]. Неудивительно, что спустя почти пятьдесят лет после испанцев французы решили, что им тоже пора заняться колонизацией. 15 января 1541 года Франциск I поручил Жану-Франсуа де Робервалю основать «Новую Францию» – ныне это Канада[777].
Для некоторых итальянцев испанские колонии открывали большие возможности. В испанской финансовой системе важную роль стали играть генуэзские банкиры, которые и финансировали ранние колониальные проекты. С 1520 по 1525 год они выдали Карлу V в общей сложности 312 500 дукатов и опередили своих германских коллег, сумма займов у которых составила 288 071 дукат. Все изменилось в следующем десятилетии, когда банкиры Фуггер и Вельзер генуэзцев опередили: 2,3 миллиона дукатов против 1,5 миллиона генуэзских в 1526–1532 годах и 1,1 миллиона против 697 тысяч генуэзских в 1533–1536 годах. Впрочем, все суммы весьма значительны[778]. Генуэзцы активно участвовали в перемещении денежных средств в итальянских городах, оказавшихся под испанским контролем, Неаполе и Милане. К концу XVI века некоторые купцы полностью отказались от материальной торговли, полностью переключившись на финансовые услуги[779].
Другие итальянцы оценили гостеприимство Нового Света иначе. Флорентийский республиканец Лука Джиральди после возвращения Медичи к власти в 1512 году отправился в Лиссабон. Три года спустя он все еще находился в Лиссабоне и вел переговоры с видными флорентийскими банкирами, в том числе Барди и Кавальканти. Он занялся торговлей сахаром на Мадейре, совершил путешествие в Индию и стал португальским дворянином. Сын его поступил на дипломатическую службу, а впоследствии стал правителем португальской колонии Баия в Бразилии[780]. Другой итальянец, Джованни Паоли из Брешии, привез в Америку первый печатный пресс и установил его в мексиканском Теночтитлане[781]. А тем временем богатые европейцы начали коллекционировать артефакты Нового Света. На встрече в Болонье в 1533 году доминиканский монах преподнес Карлу V дары из «Новой Индии», в том числе покрывала из перьев попугаев[782]. Образы Америки присутствовали на свадьбе Козимо Медичи и Элеоноры Толедской в 1539 году, а в 1545 году на гобелене при дворе Медичи можно было рассмотреть индейку[783]. То есть процесс колонизации повлиял не только на европейские финансы (американские богатства способствовали дальнейшим испанским войнам в Европе), но и на европейскую культуру. Усиление испанского владычества в Италии нравилось далеко не всем. В этом убедился отец Элеоноры, дон Пьетро ди Толедо (или Педро де Толедо), когда в 1532 году стал вице-королем Неаполя. Дон Пьетро, дальний родственник испанской королевской семьи, получил город, где еще были живы воспоминания о французской осаде. Более того, ему пришлось разбираться с напряженными отношениями между местными баронами, которые вообще редко приветствовали любых правителей. Делал он это довольно умело, опираясь на принцип «разделяй и властвуй». Ему удалось создать и поддерживать весьма элегантный и образованный двор.
Главная задача дона Пьетро была иной: защита неаполитанских территорий от нападений османов. Нападения происходили постоянно, не только в Апулии, на дальнем «каблуке» Италии (в июле 1538 года произошло весьма символическое нападение на Отранто), но еще и на острова Капри и Искья в Неаполитанском заливе. Во время османских набегов турки хватали местных жителей и обращали их в рабство. Поэтому дон Пьетро разработал программу строительства береговых укреплений, которые, по крайней мере, могли бы дать жителям время на то, чтобы укрыться в безопасных местах в случае нападения[784].
Для многих итальянцев испанское правление открывало полезные возможности. Генуэзские торговцы использовали уже имеющиеся связи с Испанией, чтобы прочнее закрепиться на юге. Некоторые заняли видное положение при дворе и в армии Неаполя и Палермо. Во второй половине XVI века многие из них купили титулы и поместья и стали дворянами, а кто-то купил себе епископства и другие церковные бенефиции[785]. С другой стороны, у неаполитанцев копилась обида на испанцев и других приезжих (в первой половине XVI века население города увеличилось в четыре раза, главным образом, за счет миграции из сельской местности, где царил голод и экономическая депрессия). В 1547 году, когда испанцы попытались учредить в Неаполе инквизицию, местные жители взбунтовались. На подавление восстания пришлось отправлять трехтысячную армию. В ходе беспорядков погибло двести пятьдесят местных жителей, но им все же удалось «жестоко растерзать в клочья» восемнадцать испанцев[786].
В Риме испанские послы долго ощущали на себе последствия разграбления и неприятие испанского владычества[787]. Итальянцы издавна ощущали свое превосходство над иберийскими соседями. Винченцо Кверини, который в 1506 году провел три месяца в Испании с дипломатической миссией, писал, что испанцы «безобразны телом, и мужчины и женщины, и полны ревности», а его секретарь считал этот народ «деревенским и грубым»[788]. Теперь же, когда народы вступили в самый прямой контакт, это отношение еще более усугубилось. Один из свидетелей разграбления Рима замечал: «Германцы дурны, итальянцы еще хуже, но испанцы хуже всех»[789]. Венеция относилась к испанцам не лучше. Посол Венеции в Испании с 1524 по 1528 год, Андреа Наваджеро, описывая свои путешествия, весьма нелестно отзывался об испанцах, особенно об их наигранном благочестии. Он писал, что, вместо того чтобы по-настоящему обратить мавров Гранады в христианство, они сделали их «полухристианами», действуя исключительно силой, «не посвящая их в таинства нашей веры […] и втайне они оставались теми же маврами, что и прежде, или вовсе лишались всякой веры. Они оставались врагами испанцев, которые относились к ним не очень хорошо». Сами же христиане, добавлял Наваджеро, «не слишком предприимчивы» и предпочитают обогащаться не сельским хозяйством или ремеслом, а военными приключениями или походами в Индию[790]. Как мы увидим, в 40–50-е годы XVI века испанцы изо всех сил старались управлять папой, который стремился идти своим курсом. Несмотря на все свои победы, испанцы не умели завоевывать друзей.
Закрепив свое влияние в Италии, Карл переключился на Северную Африку. Воспользовавшись тем, что Сулейман отвлекся на войну с Персией, Карл летом 1535 года начал вторжение и захватил сначала крепость Ла Голетта, а затем город Тунис. Лев Африканский, который покинул Рим сразу после разграбления 1527 года, по-видимому, оказался свидетелем вторжения армий Карла. Возможно, Паоло Джовио даже использовал его труды для подготовки о