[870]. Все попытки были прекращены в 1538 году, когда Священная Римская империя и Франция заключили перемирие в Ницце. И у Карла, и у Франциска были свои основания уклоняться от созыва собора. Карл опасался разжигания конфликта с князьями-протестантами, которые в 1531 году образовали Шмалькальденскую лигу, чтобы противостоять любым попыткам вернуть их в лоно католицизма. Имея французов с одной стороны и османов с другой, Карлу вовсе не хотелось добавлять себе противников. Франциск же опасался, что, если собор выступит против князей-протестантов, они перестанут быть надежными военными союзниками. Сами же протестанты считали, что присутствие на соборе неизбежно приведет к тому, что их заклеймят как еретиков и католические державы начнут их преследовать. Поэтому они отказались участвовать в соборе[871].
Собор чуть было не открылся в Тренте в 154 году, но был отложен, когда Франциск I вновь объявил войну Карлу[872]. Император вновь не захотел рисковать поддержкой князей-протестантов, которые вполне могли объединиться с французами против него. Несмотря на пыл, с каким французский король преследовал реформаторов на собственной земле, он был заинтересован в поддержании религиозных раздоров в империи своего соперника. Только когда Карл и Франциск разрешили свои разногласия в 1544 году, заключив договор в Креспи, и Карл начал войну против Шмалькальденской Лиги (в которой он одержал победу в сражении при Мюльберге в 1547 году), собор смог начать свою работу. Но даже тогда военное соперничество между Испанией и Францией вылилось в дипломатический спор о прецеденте: на соборе победу одержали испанцы, но в 1564 году (двадцать лет – не слишком долгое время для папской дипломатии) папа Пий IV вынес решение в пользу Франции[873].
Итак, Тридентский собор открылся 13 декабря 1545 года, почти через тридцать лет после оглашения «Девяноста пяти тезисов» Лютера. Сам Лютер в феврале 1546 года умер. Павел, которому исполнилось семьдесят семь лет, на соборе не присутствовал. После непродолжительных споров о том, кто имеет право голосовать, была выработана формула дискуссий. Основное внимание уделялось доктринальным ошибкам реформаторов, а не самим реформам. Возникли неудобные вопросы о том, может ли этот собор подвергать сомнению действия папы. Само решение начать с доктрины, а не с реформ Церкви несло в себе зерно раздора: если Церковь сначала разберется со своими проблемами (как предпочитал Карл V), ей будет легче бороться с проблемами других. В конце концов было принято решение обсуждать обе проблемы параллельно, но это не устроило Павла III, который остановил дискуссии, пока его не переубедили.
Дискуссии по существу все же начались. Обсуждались самые разные вопросы: от первородного греха до точности перевода Библии и вопроса апостольской традиции как источника мудрости Христовой. Собор подвергался критике за неспособность достичь какого-то прогресса, и тогда было решено перейти к реформам и вопросам образования священников и проповедования. Было выдвинуто предложение, чтобы епископы проповедовали по воскресеньям – для этого им нужно было находиться в своих епископатах, но во времена, когда отсутствие епископов считалось нормой, такое предложение показалось противоречивым. Кроме того, требования реформ влекли за собой требования денег, а в этом вопросе достичь согласия было очень трудно. К лету 1546 года собор перешел к сложной проблеме спасения через веру, которая была разрешена с поразительным успехом. Собор признал важность веры, не отрицая при этом значимости свободы воли. Затем встала проблема епископов, окормляющих несколько епископатов (плюрализм), а потом собор вернулся к доктрине, чтобы обсудить вопрос таинств. (Католическая Церковь признает семь таинств, то есть ритуалов, через которые Господня благодать изливается в мир: крещение, миропомазание (или конфирмация), евхаристия (или святое причастие), покаяние, елеопомазание больных (или последнее причастие), священство и брак; протестантские реформаторы не признавали многих таинств, ограничиваясь лишь крещением и причастием.)
Но в марте 1547 года возникла опасность чумы, и собор было решено перенести в Болонью. Решение было практичным – добраться туда было несложно, а Болонья располагала всеми возможностями для приема подобного события. Но в то же время с политической точки зрения это был не лучший вариант. Карл V и Павел III не могли прийти к согласию. Отчасти это было связано с тем, что в 1547 году умерли Франциск I и Генрих VIII, после чего Карл стал самым могущественным правителем Европы, что позволило ему взять верх в войне против протестантов. Павел опасался подобного безраздельного могущества – ведь Карлу не мог противостоять никто из христианских правителей. К ярости Карла, папа отказался финансово поддержать его кампанию против протестантов. Еще больше император разгневался, когда собор проголосовал за переезд из согласованного всеми сторонами Трента во второй город Папской области. Папа же, в свою очередь, окончательно уверился в том, что император причастен к убийству его сына, Пьера Луиджи Фарнезе. После долгих и безуспешных переговоров Болонья была отвергнута, и в сентябре 1549 года собор прекратил свою работу. Прошло более тридцати лет с того момента, когда Лютер бросил вызов Церкви, а эта проблема так и осталась нерешенной. Снова перевесила политика.
Глава XXIII. Искусство, наука и реформы
Изменение религиозного климата в Италии имело важные последствия для искусства и литературы. Для этого периода был характерен не только всплеск женской литературы в 30–40-е годы, но еще и масса экспериментов в визуальном искусстве. Художники и скульпторы пытались наилучшим образом приспособиться к меняющимся религиозным воззрениям. В первые годы после появления «Тезисов» Лютера реформаторы в приступе иконоборчества обрушились на религиозное искусство, уничтожая картины и скульптуры, в которых они видели идолов. Это был не первый приступ иконоборчества в истории христианства: впервые такая концепция возникла в Византии в VIII веке, когда резко возросло влияние ислама. В исламе сложились гораздо более строгие ограничения на поклонение кумирам, как это принято в трех авраамических религиях. Поначалу протестанты требовали не уничтожать религиозные картины и образы, а убрать их из церквей, переместив в приватную обстановку, где ими можно наслаждаться вполне законно[874]. Но иконоборчество почти не оказало воздействия на Италию, где, как мы уже видели, влияние протестантизма было совсем не таким, как на севере. С другой стороны, за два десятилетия до Тридентского собора видные деятели итальянской культуры активно обсуждали расширяющуюся пропасть между искусством религиозным и светским. Уже в 20-е годы XVI века реформаторы критиковали античные (то есть языческие, нехристианские) элементы в религиозном искусстве и поэзии. Таких взглядов придерживались члены группы веронского епископа, реформатора Джана Маттео Джиберти, а также Эразм Роттердамский (хотя его взгляды основывались не на личном опыте, а на доходящих до него слухах, которые не всегда были верны). Другие возражали против религиозного искусства из соображений экономии и общественного блага. Они считали, что деньги следует тратить не на украшение церквей, а на облегчение жизни бедных[875]. Такой аргумент был весьма убедителен в трудные военные времена.
Со временем – и, в частности, после окончания Тридентского собора в 1563 году – преобладающий стиль изменился. В моду вошли более достойные, возвышенные портреты религиозных деятелей, а не чувственные картины, подчеркивающие их человеческие качества. Нет, конечно же, такие портреты полностью не исчезли. Но даже когда подобные элементы присутствовали, они были компромиссными. Картина «Мария Магдалина», написанная Тицианом в 1565 году, все еще передает человеческие эмоции, но женская фигура прикрыта гораздо сильнее, чем на картине 1531 года, где Магдалина изображена с обнаженной грудью[876]. Хотя в католицизме давно существовала францисканская традиция подчеркивания человечности Христа, в контексте Контрреформации этот аспект стал яблоком раздора. Хотя католики и протестанты (за исключением кучки радикалов) соглашались с тем, что Христос был и Бог, и человек, проповедники и художники могли выбирать, что именно подчеркнуть: божественность или человечность. В искусстве божественную природу Христа порой изображали с помощью явного нимба (как мы уже видели, Леонардо на картине «Мадонна в скалах» от такого приема уже отказался). Отклики таких споров звучали в искусстве вплоть до середины XVI века. В 1543 году Тициан изобразил Аретино (автора трактата «Человечность Христа», 1535–1538) в виде Понтия Пилата на картине «Се человек», которая, как и труды самого Аретино, подчеркивала человечность Христа. Тициан всегда был склонен к реформаторскому мышлению. Он дал убежище скрывающемуся от инквизиции Брешии Андреа ди Угони. В 1565 году Андреа попал в инквизицию венецианскую. Его допросили, он отрекся от своих взглядов, его освободили, и он вернулся в дом Тициана[877]. К числу сторонников реформаторских идей относился Микеланджело, который в 1535–1541 годах писал свой «Страшный суд» в Сикстинской капелле, и поэтесса Виттория Колонна, входившая в группу spirituali. Инквизиция активно интересовалась делами Колонны и даже начала собирать против нее доказательства, но Виттория умерла в 1547 году, так и не став объектом официального судебного разбирательства[878].
Таких же взглядов придерживался Бронзино (Аньоло ди Козимо), придворный живописец Козимо Медичи. Он относился к другой ветви