ужили плацдармом для последовавшей за ним гораздо более быстрой экспансии, верными признаками которой стали опустевшие тюленьи лежбища, вырубленные деревья и истощенные пахотные земли, предвещавшие дальнейшее опустошение.
Империя переселенцев, по словам одного американского географа, означала «укоренение европейцев на завоеванных землях», трансплантацию технологий, институтов и образа мыслей таким образом, что «колонии переселенцев стали жить собственной жизнью настолько, что ничего подобного не было ни в каких других имперских владениях». Процесс колонизации в Австралии был очевиден, но не менее очевидным был и связанный с ним процесс приспособления к новому месту со стороны колонистов. В новой жизни сливалось то, что они привезли с собой, с тем, что они нашли здесь. «Безусловно, это новый мир, новое творение. Каждое растение, каждая раковина, дерево, рыба и животное, птица, насекомое отличаются от старого мира», — писал Томас Палмер3, миссионер-унитарий, радикал, высланный из Шотландии за подстрекательство к мятежу. И для него условия жизни изменялись. Он был свободен от обычных ограничений, имел право заниматься торговлей и судостроением и даже посылать свои критические замечания в адрес губернатора Хантера. Все здесь было шиворот-навыворот, и даже попытки воссоздания знакомых институтов рождали некоторый гибрид. Сформировалось энергичное и зачастую озлобленное общество, в котором неволя означает свободу, джентльмен ропщет, а отверженный пользуется расположением губернатора. Но затем, после прибытия комиссара Бигге, империя нанесла ответный удар.
Глава 4. Освобождение (1822–1850)
Через месяц после прибытия Джона Бигге в Сидней у него возникли разногласия с Лакланом Маккуори по поводу назначения освобожденного из заключения хирурга Уильяма Редферна на должность мирового судьи. За последующие 15 месяцев своего расследования комиссар пришел к выводам о будущем австралийских колоний, которые находились в явном противоречии с представлениями губернатора. Вероятно, эти разногласия были неизбежны. У Бигге и Маккуори было разное происхождение, образование, темперамент и ожидания в отношении империи. Маккуори — профессиональный военный и горячий сторонник патернализма — всегда считал Новый Южный Уэльс «крупномасштабным исправительным учреждением или убежищем». Здешнему обществу, по его мнению, было предначертано превратиться из пенитенциарного в свободное и «однажды стать одной из величайших и самых процветающих колоний, принадлежащих Британской империи», но это будет зависеть от реабилитации преступников под попечительством самого Маккуори. Бигге, хладнокровный и методичный, а к тому же и более молодой, привнес с собой менталитет юриста и склонность к оценке местной ситуации по английским стандартам.
Они принадлежали к разным поколениям, были представителями разных эпох. Маккуори, которому было далеко за пятьдесят, был свидетелем распада кланового общества на Гебридских островах у западных берегов Шотландии и превращения нации, к которой он принадлежал, в северных британцев на службе у империи. В нем сочетались ценности разума и настроений XVIII в. с привычкой командовать, а порядок, к которому он стремился, был проникнут идеями патернализма и покровительства. Теперь, когда у него за плечами было сорок лет военной службы, в империи царил мир. Поражение Наполеона избавило Англию от внешней угрозы, огромные усилия, которых требовала война, теперь можно было направить на развитие торговли и промышленности. Проведя ряд политических и административных реформ, имперское гарнизонное государство сократило бремя расходов, повысило свою эффективность и преобразовало олигархический режим правления в более широкое представительное правление. Накопление богатств за счет ограничительного регулирования и исключительных прав торговли постепенно уступало место открытому рынку, в котором могли участвовать все желающие. Свобода торговли и максимально возможное невмешательство государства в дела частного бизнеса — laissez faire — стали к середине XIX в. руководящим принципом британской политики.
По мере того как логика рыночных отношений одерживала победу, она проникала во все аспекты жизни личности и общества. Строй, опирающийся на рядовых членов общества, взаимоотношения в котором строятся на личной и частной основе, породил представление об обществе как о совокупности самостоятельных, самоуправляемых индивидов, каждый из которых стремился к максимальному удовлетворению своих потребностей или к максимальной выгоде. Прагматики предлагали простой алгоритм поведения: при наличии соответствующих институциональных стимулов естественное стремление человека испытывать наслаждение и избегать страданий будет выливаться в поведение, способствующее общему благу. Бигге как государственный чиновник, приверженный господству закона, которому к завершению вызванной войной чрезвычайной ситуации было всего тридцать с лишним лет, стал одним из первых проводников соответствующей политики трансформации власти. В сфере исполнения наказаний, как и в политической экономии и большинстве других областей социальной политики, закрепилась доктрина утилитаризма, направленная на преобразование субъекта в объект бюрократического управления. Преступник нуждается в устрашении. Бигге предстояло изучить перспективы Нового Южного Уэльса и как тюрьмы, и как колонии, но в указаниях министра по делам колоний в первую очередь подчеркивалось, что транспортация должна «вызывать настоящий ужас».
В трех отчетах, представленных Бигге в 1822 и 1823 гг., предлагалось, как это сделать. Устрашение требовало более жесткого наказания осужденных за счет укрепления порядка. Нельзя проявлять к ним особое снисхождение или позволять им зарабатывать в свободное время на городские развлечения; напротив, следует назначать их на сельскохозяйственные работы под строгим надзором. Заключенные по истечении срока наказания должны не получать земельные наделы, а зарабатывать на жизнь. Их нельзя допускать на ответственные государственные должности, им следовало оставаться в подчиненном положении. В рекомендациях Бигге относительно пенитенциарной системы одновременно определялось будущее развитие колонии. Оно опиралось на свободных колонистов, которые будут владеть землей, нанимать заключенных в работники и производить шерсть, — Джон Макартур был услышан. Для этого потребуется система правления, подходящая для свободных подданных Короны: законодательство, ограничивающее произвол губернатора, и судебная система, охраняющая правопорядок.
По мере осуществления этих рекомендаций трансформировалось колониальное присутствие в Австралии. Овцеводство процветало, а привлеченное им значительно возросшее число колонистов хлынуло за пределы поселений. Землепроходцы и землемеры открывали внутренние территории, на южном и западном побережье планировались новые поселения. Отношения между аборигенами и колонистами на широко раздвинувшейся границе ухудшались, выливаясь в постоянные столкновения. Ужесточение надзора над осужденными, численность которых намного возросла, усугубляло конфликты между освободившимися и избранными. Ограничения, введенные в отношении правления на основе чрезвычайных полномочий, открыли путь трехсторонней борьбе за власть между этими двумя группами и губернатором. Австралия была инкорпорирована в империю торговли, техники, этикета и культуры, хотя в то же время стали более заметны ее собственные отличительные особенности.
Исследование внутренних территорий страны после пересечения Голубых гор в 1813 г. пошло быстро. Серия экспедиций начиная с 1817 г. использовала Батерст в качестве базы, с которой они двигались по рекам внутренней части страны, стекавшим с западных равнин Нового Южного Уэльса в реку Муррей, и к 1830 г. исследовали ее до устья на южном побережье. Северные экспедиции вышли через высокогорье Новой Англии на Дарлинг-Даунс в 1827 г. и в Западный Квинсленд в 1832 г. Путешествие в Порт-Филлип состоялось в 1824 г., в 1836 г. были подробно изучены пастбища Западной Виктории, а в 1840 г. был открыт путь через Сноуи-Мауртинс в Гипсленд. К тому времени были установлены топография и ресурсы юго-восточной части страны.
Маршруты землепроходцев
В колониальной версии истории Австралии землепроходцы занимают центральное место. Они были знамениты в свое время, а впоследствии память о них увековечена в статуях и памятных знаках, их прославляют в учебниках — даже сегодня школьники наносят маршруты их путешествий на контурные карты континента. В рассказах землепроходцы предстают героями имперской мужественности: мечтатели, проникавшие в дикие места, переживавшие нападения необузданных и коварных туземцев, побеждавшие голод и жажду в стремлении познать эту землю. В публикациях последнего времени их героический образ померк. В эпической версии истории исследования новых земель опускается роль охотников на тюленей и перегонщиков скота, путешественников и отверженных, которые зачастую предшествовали землепроходцам. Когда помощник топографа Земли Ван-Димена Джон Ведж в 1826 г. совершил землепроходческую экспедицию в горный юго-западный район, он обнаружил там тайное жилище беглого преступника. Томас Митчелл, главный топограф Нового Южного Уэльса, достигший Викторианского побережья в 1836 г., нашел там хижины китобоев и неподалеку семейную ферму. Прославлявшие землепроходцев сводили до минимума и роль проводников-аборигенов. У Митчелла их было трое, и, когда он радовался «земле, такой притягательной и при этом необитаемой», редко выдавался день, чтобы в его дневнике не было записи о встрече с хозяевами этой земли. Если присутствие там аборигенов признается, то на смену представлениям о совершении открытий первопроходцами приходит понимание того, что они привносили свой собственный вид знаний в своих собственных целях.
Землепроходцы, таким образом, изымаются из сферы имперского величия и мужественности и становятся объектом беспристрастных культурологических исследований. Современные авторы, работающие в этом направлении, подробно изучают архивы землепроходцев, рассматривая текстуальные особенности, записи о деталях ландшафта, названиях и об их значении, обращая внимание на то, как они уходят от описания своих землепроходческих изысканий как акта завоевания. Критики постколониального периода показывают, как землепроходцы использовали литературные приемы, чтобы представить эту страну живописной и многообразной, и как стремились к картографической точности, чтобы представить ее изученной и доступной. Они указывают на экспрессивность повествования, с помощью которой землепроходцы описывали угрозу, исходившую от враждебных аборигенов. Находчивость таких исследователей иногда все проясняет. Они дают возможность убедиться в том, что эта земля не пребывала в спячке, ожидая, что ее откроют, но обрела фактическое существование лишь в результате самого акта прибытия, завоевания и присвоения ей имени. Но эта же находчивость иногда избыточна. Нам вряд ли необходимо разбирать и читать между строк записи Томаса Митчелла, чтобы понять,