что его землепроходческая деятельность представляла собой акт завоевания, поскольку об этом открыто говорится в его дневниках. Об этом же говорит и его отчет о столкновении на реке Муррей в 1836 г., в ходе которого аборигены «бросились к реке, мои люди преследовали их, стараясь застрелить как можно больше… Таким образом, за очень короткое время на берегах реки Муррей вновь воцарились обычная тишина пустыни, и мы продолжили свой путь в безопасности».
Майор Митчелл был человеком военным, шотландским профессиональным военным, который применил знания топографии, приобретенные на полях сражений в Испании в период Наполеоновских войн. Некоторые эпические подвиги землепроходцев в XIX в. совершали британцы, которые родились слишком поздно, чтобы добиться военной славы, и для которых завоевание неизвестной территории служило свидетельством мужественности, проявленной на службе империи, — эта традиция продолжалась долго и прекратилась накануне Первой мировой войны с экспедицией Роберта Скотта на Южный полюс в 1912 г. В Австралии она достигла кульминации в не менее амбициозной экспедиции от южного к северному побережью под руководством дворянина англо-ирландского происхождения Роберта О'Хара Берка, которая отправилась в путь в 1860 г. из Мельбурна и погибла в Центральной Австралии годом позже. К тому времени местные жители добились более значительных успехов. Они путешествовали налегке в необжитые места, у них было меньше забот и приспособленное к местным условиям снаряжение. Когда рассказами о них насильно пичкают школьников, землепроходцы сливаются в их представлении в скучный образ какого-то бородатого мужика; свободные от подтекстов культурных исследований, их мотивы и методы становятся более понятными.
Быстрыми темпами развивалось овцеводство. На протяжении 1820-х годах скотоводы переместились с равнины Камберленд (которую теперь окружали 19 новых графств, растянувшиеся на расстояние более 250 км от Сиднея) через Голубые горы и вдоль ручьев и рек во внутреннюю часть страны. В 1830-х они вышли за границы 19 графств и в скором времени заняли пастбища к югу от реки Муррей, которые стали называться районом Порт-Филлип. На Земле Ван-Димена в 1832 г. линии заселения к северу и югу от баз в районе устья реки сомкнулись и стали быстро расширяться. Поголовье овец на материке возросло со 100 тыс. в 1820 г. до 1 млн в 1830 г. и со 180 тыс. до 1 млн в островной колонии. Разведение других животных, особенно крупного рогатого скота, и выращивание зерновых культур также быстро расширялись, но в течение следующих двух десятилетий по объему производства овцеводство превышало все другие отрасли европейской экономики. Овцеводы со своими стадами шли в авангарде захвата земель. Поголовье овец Нового Южного Уэльса насчитывало 4 млн в 1840 г. и 13 млн в 1850 г. К тому времени в районе дуги, протянувшейся более чем на 2 тыс. км от Брисбена к Мельбурну и далее до Аделаиды, было примерно две тысячи скотоводов.
Австралийские овцы давали шерсть для английского прядильного и ткацкого производств. С механизации текстильного производства началась промышленная революция, превратившая Британию в центр мирового производства текстиля. Хотя самых впечатляющих успехов добилась хлопчатобумажная промышленность Ланкашира, в фабричных городах Йоркшира постоянно увеличивалось производство шерстяных тканей, одежды, одеял и ковров, требовавшее все больше высококачественной шерсти. В 1810–1850 гг. английский импорт овечьей шерсти вырос в десять раз. Испания, а затем и Германия обеспечивали этот спрос, но, поскольку австралийские производители повысили качество шерсти благодаря внедрению породы мериносов, они все больше завоевывали британский рынок — одну десятую его в 1830 г., четверть в 1840 г., половину в 1850 г. К тому времени объем продаж австралийской шерсти достигал более 2 млн ф. ст. в год — более 90 % общего объема экспорта. Это был главный продукт Австралии, в течение столетия обеспечивавший ее процветание и экономический рост.
Шерсть производилась в условиях, которые позволяли вновь прибывшим быстро добиваться успеха: обилие земли по минимальной цене; мягкий климат, в котором зимой не требовалась раздача корма вручную; дорогостоящая продукция, которая не портилась за время длительного путешествия к рынку и покрывала транспортные расходы. Такие возможности привлекали демобилизовавшихся после Наполеоновских войн армейских и морских офицеров, а также младших сыновей из дворянских семей Англии и Шотландии, стремившихся обладать собственным имением. Приезжающему нужен был начальный капитал для закупки скота; затем он нанимал работников и отгонял своих животных на окраину колонии; предъявлял права на территорию, которая могла простираться на 10 км и больше; формировал стада под присмотром пастухов, которые их пасли днем и собирали в загон на ночь; сводили баранов с овцами для увеличения стада; стригли, мыли, прессовали шерсть и отправляли ее на продажу.
На этом первом, головокружительном этапе в овцеводстве можно было сколотить состояние, но это было занятие для молодого мужчины, и притом не робкого десятка. Засуха, пожар или болезнь могли разорить даже самых решительно настроенных. Снижение спроса на шерсть в Британии в конце 1830-х годов привело к обвалу цен, и миллионы овец пришлось пустить на сало. Ненадежность условий, так же как отсутствие права собственности на землю, заставляла овцевода заботиться о скорой прибыли, поэтому помимо улучшения поголовья мало что делалось для повышения эффективности или сохранения ресурсов. Стада съедали местные травы. Копыта утрамбовывали почву, препятствуя подросту. Участки голой земли вокруг скотных дворов, разрушенные овраги и грязные водные источники служили признаками вторжения овцеводов.
Об этом же свидетельствовали человеческие потери, разрушенная среда обитания и обезлюдевшие места сбора местных аборигенов, черепа и кости, брошенные непохороненными на местах массовых убийств, и названия, которые стали ассоциироваться с некоторыми из них. Был ручей Бойня на реке Гуидир на севере Нового Южного Уэльса, где в 1838 г. 60–70 аборигенов «перестреляли, как ворон на деревьях»; река Рыжая в низовьях Муррея, в которой в 1841 г. вода была красной от крови, и другие места, запечатлевшие злодеяния прошлого с ужасающей откровенностью: гора Расселение, Земля Убеждения, Воюющие холмы, остров Убийца, Лагерь Черепов. Белые колонисты иногда изгоняли из памяти подобные отвратительные эпизоды, а иногда сохраняли их в местном фольклоре, чтобы потом, 170 лет спустя, за кружкой пива в сельском пабе Нового Южного Уэльса старожил мог рассказать, как первые переселенцы «загнали всех черных на верхушку горы и стреляли в них, пока все они не попадали вниз».
Аборигенские версии таких столкновений содержат свои, дополнительные аспекты. Их изложение носит одновременно конкретный и обобщающий характер — в них повествуется о событиях, происшедших в определенных местах, и об их более широком значении. «Почему черные нападают на белых?» — спросил южноавстралийский комиссар полиции у аборигенов, выживших в стычке на реке Руфус. «Потому что они пришли в страну черных людей», — ответили ему. Таким образом, вовсе не забывая о присутствии коренных жителей, наступление белых расширило понимание принципиальной схемы завоевания, начавшегося с первой высадки британцев. «Ты — капитан Кук, ты убиваешь мой народ», — твердил один скотовод из Северной территории в 1970-х годах.
Насилие достигло таких масштабов, что белые колонисты называли 1820-е и 1830-е годы «Черной войной». От этого наименования в скором времени отказались, и всплыло оно только в последние 25 лет, когда более полно был восстановлен факт присутствия аборигенов в австралийской истории. В 1979 г. историк Джеффри Блейни высказал мнение о том, что в Мемориале Австралийской войны должно быть запечатлено признание войны между аборигенами и европейцами. В 1981 г. известный историк приграничных отношений Генри Рейнолдс высказал мысль о том, что следует помещать имена погибших аборигенов на наших мемориалах и кенотафах «и даже в пантеоне национальных героев».
Стремление к включению аборигенов в более широкую национальную мифологию постоянно встречает сопротивление. Сторонники господства белой расы отвергают его полностью. Белые традиционалисты не склонны признавать неприглядные аспекты завоевания как существенный элемент австралийской истории и осуждают «траурных» историков, настаивающих на таких неприятных темах. Возражения в последнее время ужесточились вплоть до отрицания: независимый историк Кейт Виндшатгл утверждал, что массовые убийства в пограничных районах — это миф, выдуманный своекорыстными гуманистами и увековеченный бесчестными интеллектуалами. Его обвинение в адрес ведущих историков в том, что они сфабриковали свою историю, оказалось манной небесной для консервативных публицистов. Виндшатгл настаивает на том, что британское заселение было мирным, поскольку оно осуществлялось в условиях законности и следовало христианским принципам. Он настаивает, что аборигены были первобытным и недееспособным народом, который не мог вести войну, так как у него не было ни правительства, ни территории, что они были способны только на «бессмысленное насилие». Эта альтернативная история расовых отношений на границах колоний была подхвачена СМИ и навязана учреждениям культуры, таким, как Национальный музей. Это наиболее спорный аспект национальной истории.
Есть также историки, сочувствующие делу аборигенов, которые ставят под сомнение акцентирование темы насилия и разрушений, полагая, что интерпретация событий в воинственном духе лишена понимания аборигенами своих действий. Вторжение овцеводов, безусловно, было травмирующим. Коренное население резко сокращалось (по одной из оценок, в 1821–1850 гг. с 600 тыс. до менее чем 300 тыс. человек). Но главными причинами его сокращения были болезни, недоедание и бесплодие: вероятно, прямые акты насилия со стороны белых служили причиной лишь одной смерти из десяти. Оставшиеся в живых аборигены реагировали на эти бедствия разными способами, и одним из них было приспособление к новым условиям. В течение 1830 - 1840-х годов они вошли в состав рабочей силы в качестве скотников, пастухов, стригальщиков, домашней прислуги и сексуальных партнеров. Были потери, но была и жизнестойкость.