В самой Австралии с неохотой признавали позорные страницы истории, связанные с каторжниками. Варварские ужасы колоний в заливах Маккуори, Порт-Артур и острова Норфолк остались в народном воображении благодаря книгам Маркуса Кларка (использовавшего Прайса в качестве прототипа в романе «Его естественная жизнь», 1874), Уильяма Астли (который писал об аналогичных событиях 1890-х годов в «Рассказах о системе наказания» и «Рассказах об Острове смерти»), а позднее в эпопее Роберта Хьюза «Роковой берег». С этими мрачными и тягостными литературными образами полемизируют историки ревизионистского толка, которые указывают на то, что большинство заключенных никогда не отбывали дополнительных наказаний. Их акцентирование общественной пользы от труда заключенных и естественности того, что им пришлось пережить, в сопоставлении с глобальными перемещениями рабочей силы в XIX в., теперь опровергается историками культуры, очарованными особым обликом каторжан. Этих историков мало интересует воссоздание царившей тогда атмосферы или подсчет результатов. Они обращают наше внимание не на рубцы от плетей на спине каторжника и не на горечь в его душе, а на его покрытые татуировкой руки и бритую наголо голову. Их занимает формирование личности.
С этой точки зрения татуировки, которыми украшали себя многие осужденные, служили и формой идентификации, и выражением обратного смысла обычного назначения этого приема. Если тюремщики, осматривая заключенных, искали рубцы и шрамы в рамках официального надзора за находящимся под стражей субъектом, то татуировка закладывала под кожу текст, формулирующий выбор ее носителя. Бритье головы женщин-заключенных было введено в 1820-х годах в качестве наказания для неисправимых, лишавшего их женственности и сексуальности. Хотя эти методы вызывали бурные протесты и некоторые женщины носили парики, скрывая отсутствие волос, стриженая голова также являлась знаком индивидуальной, греховной и непокорной личности.
Женщины, составлявшие шестую часть всех ссыльных, наделены особыми чертами в этих переработках истории каторжан, поскольку они выступают в них как самостоятельные действующие лица. Раньше историки оценивали женщин-заключенных в соответствии с выполнением ими конкретных социальных функций, с точки зрения нравственности или экономики. Были ли эти женщины «проклятыми проститутками» или добродетельными матерями? Здоровым «человеческим капиталом» или впустую израсходованными ресурсами? При двойном подчинении женщин-заключенных — государству и мужчинам — такие вопросы вряд ли были способны разрешить противоречивость их положения. Ссыльные женщины несли в себе ценные качества — они были моложе, более образованны и более квалифицированны, чем сопоставимое с ними женское население Британских островов, — но имели второстепенное значение в овцеводстве, и обычно их использовали на работах в помещениях. Они играли важнейшую демографическую роль — были больше способны к деторождению, чем оставшиеся в стране, — но система назначения на работу мешала им вступать в брак.
Заключенная колонии на Земле Ван-Димена Мэри Сойер в 1831 г. подала прошение о вступлении в брак со свободным мужчиной. За ней числился ряд мелких нарушений — она была дерзкой, совершила побег, была замечена «подвыпившей», — и ей отказали в разрешении выйти замуж, до тех пор пока не пройдет «двенадцать месяцев, в течение которых ею не будет допущено никаких правонарушений». Два года спустя Сойер снова оказалась под арестом. Поскольку власти старались не отправлять женщин в штрафные колонии, широко использовались специальные «женские фабрики», построенные в Парраматте, Хобарте, а затем и в других центрах. Они служили местами повторного отбывания наказания, но одновременно и пристанищем для безработных и беременных, а также обеспечивали женщинам пространство для утверждения своей грубой культуры. В 1830-х годах фабрики и их праздные, неуправляемые обитательницы символизировали для некоторых наблюдателей неупорядоченность общества.
Система исполнения наказаний бросает длинную тень на общества, якобы двигающиеся к нормальному гражданскому состоянию. В соответствии с рекомендацией Бигге о том, что австралийские колонии должны быть местом свободного поселения, британское правительство ограничило полномочия губернатора созданием законодательного совета, санкционирующего предпринимаемые им действия, и независимого суда, обеспечивающего их соответствие английскому праву. Первый законодательный совет представлял собой довольно примитивное образование в составе всего лишь семи назначаемых членов, и непосредственные преемники Маккуори долго не могли осознать, что они больше не обладают абсолютной властью. В 1826 г. губернатор Ральф Дарлинг изменил приговор суда, вынесенный двум солдатам, которые совершили кражу, чтобы добиться демобилизации, и приказал, чтобы они работали в цепях. Смерть одного из них вызвала неодобрительные отзывы о действиях губернатора в прессе, которую он, в свою очередь, пытался приструнить с помощью закона, который был отклонен верховным судьей. Несколько лет спустя Дарлинг посадил в тюрьму одного из редакторов на основании нового законодательства, но министерство по делам колоний отменило его решение. Другие ограничения включали запрет, для бывших заключенных выступать в качестве присяжных заседателей — такое проявление пренебрежительного отношения побудило поэта из бывших каторжников Майкла Робинсона предложить на обеде в честь празднования годовщины прибытия Первого флота 26 января 1825 г. тост: «За страну, ребята, в которой мы живем».
К тому времени стала очевидной линия раскола между теми, кто хотел сохранить политическую власть и положение в обществе для богатых свободных переселенцев, и теми, кто стремился к организации общества на более широкой социальной основе. Это деление было уже простым различием между эксклюзионистами и эмансипистами (теми, кто прибыл в страну по доброй воле, как первые, или был сослан, как вторые), поскольку совершеннолетия достигло поколение рожденных на земле Австралии. Это поколение стали называть «денежными парнями и девчонками»5 в отличие от тех, кого стали звать «стерлингами» (рожденные в Британии) или «чистыми мериносами» (разбогатевшие на торговле шерстью поселенцы) и кто гордился своим происхождением или богатством. Наиболее известным среди «денежных» парней был Уильям Чарлз Уэнтуорт, сын заключенной и разбойника, который согласился быть хирургом колонии, а не бывшим заключенным и процветал при Маккуори как торговец, комиссар полиции и землевладелец. Его сын получил образование в Англии и вернулся в Австралию в 1824 г. с глубоким чувством обиды на избранных, получив категорический отказ на предложение руки и сердца дочери Джона Макартура. Дарлинг охарактеризовал его как «вульгарного, дурно воспитанного парня». В ответ тот обозвал его «солдафоном».
Через газету «Австралиец», которую он помог учредить, Уэнтуорт агитировал за расширение свободы, независимую прессу, расширение участия населения в составе судов присяжных, более представительную законодательную власть. Эти цели были постепенно достигнуты вопреки давнишним ограничениям в обществе, где было так много подозреваемых. Закон о беглых преступниках, принятый в 1830 г., предусматривал такие чрезвычайно широкие права на задержание, что однажды во время прогулки у Голубых гор был арестован даже главный судья. Частично избираемый законодательный орган, утвержденный в 1842 г., вынужден был дожидаться окончания доставки ссыльных по причинам, которые недвусмысленно разъяснил министр по делам колоний: «Когда я раздумываю о введении свободных институтов в Новом Южном Уэльсе, мне очень хочется избавить эту колонию от ее карательного характера».
Более того, народное движение, набравшее силу в 1830-х годах, отстаивало равные права для всех колонистов, независимо от происхождения или состояния. Оно стремилось уничтожить различия и искажения, порожденные развитием овцеводства в сочетании с транспортировкой преступников, и заменить социальную иерархию, в которой земля и труд находились под контролем богатых землевладельцев, более открытым и инклюзивным обществом, которое позволит всем получить свою долю богатства этой земли. Его участники именовали себя австралийцами или местными, имея в виду принадлежность к этим местам, — свободы они добивались для колонизаторов, а не для колонизируемых, — но их движение пополнялось и за счет вновь прибывших. С 1831 г. британское правительство использовало доходы от продажи земли на субсидирование притока нового класса «свободных» мигрантов, готовых «начать с нуля». Они прибывали в Новый Южный Уэльс в возрастающих количествах — 8 тыс. человек в 1820-х, 30 тыс. в 1830-х годах, — и ограничения, с которыми они сталкивались там, вызывали у них сильное раздражение.
Эмиграция как лекарство от бедности. В этом английском прославлении колоний мрачное недовольство бедноты во время «голодных сороковых» противопоставляется семейному достатку за океаном. Упоминание чартизма, социализма и правовых репрессий подчеркивает благостную гармоничность колониальной жизни («Панч», 1848)
Новые земельные законы заменили выдачу наделов продажей земли через аукционы, что приносило значительные доходы для финансирования обширной программы содействия миграции. В результате изменился баланс в перемещении населения между колониями: если в 1831 г. 98 % мигрантов с Британских островов пересекали Атлантику в направлении Соединенных Штатов или Канады, то в 1839 г. четверть из них выбрала Австралию. Еще 80 тыс. свободных переселенцев прибыли в Новый Южный Уэльс в период 1840-х годов. Продажа земли также уменьшила произвол колониальных властей, поскольку заменила систему жалуемых земельных наделов беспристрастными законами свободного рынка.
Однако скупка земель в больших количествах продолжалась, поскольку овцеводы выходили за пределы официальных границ колонии, занимая пастбища просто путем незаконного заселения, — первоначально уничижительный термин «скваттеры» применялся к бывшим заключенным, находившим средства к существованию на «пустующих участках», но в скором времени стал означать привилегированный класс — «скваттократию». Губернаторы пытались контролировать скваттеров, взимая с них лицензионные сборы, а в 1844 г. введя обязательство приобретения земли, но эту угрозу их привилегиям устранило британское правительство, когда в 1847 г. предоставило им аренду на 14 лет. К тому времени они уже узаконили свои нелегальные владения и получили земли в собственность. Потерпевший неудачу губернатор, предлагавший меры 1844 г., заметил: «С тем же успехом можно как пытаться ограничивать арабов в пустыне… так и удерживать в каких-либо границах скотоводов и овцеводов в Новом Южном Уэльсе».