Глава 5. Невольники прогресса (1851–1888)
В конце 1850 г. Эдвард Харгрейвз вернулся в Сидней, проведя год за океаном. Он был одним из тех, кого называли «сорокадевятниками», — людей, хлынувших в 1849 г. в Калифорнию в поисках золота. Хотя Харгрейвз и потерпел там неудачу, вернувшись домой, он был поражен сходством между золотоносной территорией в Калифорнии и склонами гор на родине. Летом 1855 г. Харгрейвз отправился через Голубые горы в Батерст; промывая песок и гальку со дна одной из речек, он обнаружил на промывочном лотке песчинки золота. «Это памятный день в истории Нового Южного Уэльса, — сказал он своему спутнику. — Я стану баронетом, тебе пожалуют дворянство, а из моего старого коня сделают чучело, поставят его в стеклянную витрину и отправят в Британский музей». Харгрейвз назвал место своего открытия «Офир» и отправился обратно в Сидней требовать вознаграждения от губернатора.
Харгрейвз не был последним из австралийцев, занимавшихся саморекламой или искавших признания и вознаграждения. Он даже не был первым колонистом, нашедшим золото: пастухи подбирали самородки в выходивших на поверхность горных породах, один геолог из церковнослужителей собрал немало таких образцов. В 1844 г. ученый показал один из них губернатору Гиппсу и потом утверждал, что получил от того совет: «Спрячьте его, мистер Кларк, иначе нам всем туг горло перережут». Это была еще одна байка, связанная с драгоценным металлом. Колониальные власти были, безусловно, обеспокоены тем, что подземные богатства могут разжечь страсти криминального общества и отвлечь людей от честного труда. Однако, столкнувшись с фактом местной золотой лихорадки — через четыре месяца после того, как Харгрейвз раструбил о своей удаче, тысяча старателей уже расположилась лагерем на «Офире», — власти смирились и придумали соответствующие ответные меры: назначили уполномоченных для регулирования работы приисков и взимания лицензионных сборов, дающих право держателю лицензии на обработку небольшого отведенного участка. Та же прагматичная политика проводилась и в районе залива Порт-Филлип (который в июле 1851 г. был отделен от Нового Южного Уэльса и переименован в колонию Виктория), когда через три месяца его тоже охватила золотая лихорадка.
Залежи золота в Юго-Восточной Австралии были сформированы реками и ручьями, стекавшими с Большого Водораздельного хребта и оставлявшими крупные скопления тяжелых отложений в промоинах, замедляя течение при увеличении пологости уклона. Большая часть этого золота залегала близко к поверхности, и его можно было добывать кайлом и лопатой и промывать, используя лоток и сито. Наряду с системой лицензирования наносный характер месторождений золота позволял большому числу людей получать часть этого богатства. В конце 1851 г. на приисках Виктории находилось 20 тыс. человек, а своего пика — 150 тыс. — их население достигло в 1858 г. Старатели работали мелкими группами, поскольку площадь поверхности отведенного участка зачастую не превышала размеров боксерского ринга, и перемещались, как только была отработана его подземная часть.
В 1850-х годах на Викторию приходилось более трети мировой добычи золота. Вместе с Калифорнией здесь добывали такое количество золота, что США и Великобритания получили возможность ввести золотой стандарт для своих валют и тем самым гарантировать себе финансовое господство. Золотая лихорадка изменила облик австралийских колоний. Всего за два года количество вновь прибывших превысило число каторжников, высадившихся здесь за предыдущие 70 лет. Численность неаборигенного населения утроилась — с 430 тыс. человек в 1851 г. до 1150 тыс. в 1861 г.; в Виктории оно увеличилось в семь раз — с 77 тыс. до 540 тыс. человек, что давало ей численное преимущество перед Новым Южным Уэльсом, которое она сохраняла до конца века. Каждый год отправлявшиеся в Лондон золотые слитки на миллионы фунтов стерлингов обеспечивали приток импорта (в начале 1850-х годов Австралия закупила 15 % общего объема британского экспорта) и усиливали потребительские тенденции. Кроме того, выраставшие в районах приисков города становились готовыми рынками для местной продукции и производства. В 1850-х были построены первые железные дороги, начали работать первые телеграфы, между Европой и Австралией стали курсировать первые пароходы.
Писатель и фотограф Антуан Фошери в начале 1850-х два года проработал на золотых приисках Виктории. Запечатленная им тщательно выстроенная композиция передает возбуждение времен начала золотой лихорадки (Коллекция картин Ла Гроб)
«Это был катаклизм, который все поставил с ног на голову, — писала Кэтрин Спенс, полная энтузиазма молодая переселенка, прибывшая из Шотландии в Аделаиду и посетившая Мельбурн в разгар лихорадки. — Религия забыта, образование не в чести, библиотеки опустели… все одержимы одной целью — делать деньги, и побыстрее». Многие разделяли ее беспокойство. Золото стало магнитом, притягивавшим авантюристов со всего света; среди них преобладали холостые мужчины, наполнявшие поиски золота мужской силой и энергией. Большинство были британцами, однако значительною часть составляли «иностранцы» — американцы с их страстью к состязаниям и огнестрельному оружию; ссыльные французы, итальянцы, немцы, поляки и венгры, бежавшие из страны после республиканского восстания 1848 г., покачнувшего европейские короны. Китайцы, которых насчитывалось 40 тыс., составляли самую крупную иностранную диаспору и испытывали на себе отвратительные вспышки расовой ненависти.
У входа в залив Порт-Филлип, где высаживалось на берег большинство золотоискателей, груды брошенного имущества и лес мачт свидетельствовали о непомерных ценах на транспорт и жилье. Моряки бежали с судов, пастухи бросали стада, работники покидали хозяев, мужья — жен, отправляясь на поиски богатства с кайлом и лопатой. Неудивительно, что критики видели в золотой лихорадке всё нивелирующий бурный поток, осуждая манию, которая превращала колонистов в бродяг, а общины — в сброд.
Эти опасения достигли высшей точки, когда были выработаны поверхностные залежи золота в Балларате, и золотоискатели, которым теперь приходилось месяцами сражаться с мокрой глиной, чтобы добраться до глубинных отложений, возмущались гонениями и коррупцией, связанными со взиманием ежемесячных лицензионных сборов. Агитаторы, среди них прусский республиканец Фредерик Верн, пламенный гарибальдиец итальянец Раффаэло Карбони, дерзкий и грубый шотландский чартист Кеннеди, убеждали их:
Моральные принципы — ерунда,
Оплеуха — вот самый убедительный довод.
Золотоискатели объединились в Лигу реформ во главе с ирландским инженером Питером Лейлором. В конце 1854 г. тысяча мужчин собрались у прииска «Эврика» на окраине Балларата и, развернув свой флаг — белый крест и звезды на синем фоне, — произнесли клятву: «Клянемся Южным Крестом честно стоять друг за друга и сражаться в защиту наших прав и свобод». Войска из Мельбурна прорвались через импровизированное ограждение на склонах прииска, двадцать два из его защитников были убиты. Но повстанцы «Эврики» были отомщены. Присяжные в Мельбурне отказались признать их лидеров, отданных под суд, виновными в государственной измене; королевская комиссия осудила администрацию приисков; жалобы рабочих были удовлетворены, а в скором времени даже выполнены их требования относительно политического представительства, так что через год участник восстания Лейлор стал членом парламента, а впоследствии членом кабинета министров.
Мятеж на «Эврике» стал значимым событием в национальной мифологии, а флаг Южного Креста — символом свободы и независимости. Радикальные националисты приветствовали мятеж как демократическое восстание против имперской власти и первое великое событие в процессе становления рабочего движения. Молодежная лига коммунистической партии «Эврика» вновь обратилась к этой истории в 1940-х годах, а в 1970-х протестующие члены Федерации рабочих-строителей приняли флаг «Эврики», но так же поступил и правый Национальный фронт. При этом сторонники ревизии исторического прошлого утверждали, что мятеж следует рассматривать как протест малого бизнеса против налоговой системы. Позднее в Балларате в музее на открытом воздухе «Кровопролитие у Южного Креста» было воссоздано в цветозвуковом представлении для туристов. «Мятеж», возможно, слишком сильное определение для локального акта неповиновения. Как и представители власти, отреагировавшие на выступление несоизмеримо жестокими ответными мерами, так и его последователи считали его более поздним аналогом Декларации независимости американских колонистов, принятой на 80 лет раньше, без чего переход к государственности был неполным. Даже для историка консервативного толка, писавшего в первые годы существования Австралийского Союза, это было «наше собственное маленькое восстание». Однако задолго до этого Южный Крест был вновь поднят как символ протеста, как легенда «Эврики», задействованная в радикальных действиях.
За золотой лихорадкой в Виктории последовали дальнейшие открытия и лихорадки. В начале 1860-х годов 40 тыс. человек направились к Южному острову Новой Зеландии и намного больше — в Новый Южный Уэльс, когда там были открыты новые месторождения. Затем последовали открытия крупных залежей далее к северу, в Квинсленде, включая Чартерз-Тауэрс в 1871 г., Палмер-Ривер в 1873 г., Маунт-Морган в 1883 г., и за Коралловым морем, на островах Тихого океана. Потом было перемещение в засушливый район Пилбара в Северо-Западной Австралии и к югу от долины Наллар-бор; крупные открытия месторождений в Кулгарди в 1892 г. и Кал-гурли в 1893 г. завершили движение против часовой стрелки по золотому кольцу континента. Между тем в 1883 г. внутри этого кольца богатые залежи серебра и свинца открыл Чарлз Расп, хилый немец, охранник овцеводческой фермы на крайнем западе Нового Южного Уэллса, где возник горнорудный город Брокен-Хилл. Расп умер богатым человеком.
Поиски полезных ископаемых оставляли след в виде голой земли, лишенной деревьев, которые пошли на ограждения выработок и топливо для насосов и батаре