й, в виде загрязненных водоемов, гор перекопанной земли и химических отходов. Но строились также и церкви, школы, библиотеки, галереи, жилые дома и сады. Множество индивидуальных, энергичных порывов алчности, приводивших в смятение Спенс в самом начале золотой лихорадки, в скором времени усмирились в общих усилиях и гражданском совершенствовании.
Эти повторявшиеся усилия приводили к накоплению знаний и опыта. Со временем месторождения стали давать все меньше возможностей для ведения добычи близко от поверхности. Самые богатые залежи располагались на большой глубине в жилах, для разработки которых требовалась дорогостоящая техника и более сложные металлургические технологии. Так что на смену одинокому старателю пришел горный инженер, независимому рудокопу — акционерная компания и наемный труд.
В горнорудных поселках всегда витает ощущение недолговечности, связанное с их зависимостью от невозобновляемых ресурсов, и ностальгия по прошлой героической эпохе, которую запечатлел в 1889 г. «дитя приисков» Генри Лоусон. Еще будучи молодым поэтом, но уже плененный «золотым веком» он писал:
Ночь проходит слишком быстро,
И мы стареем.
Давайте наполним бокалы
И выпьем за дни Золотые;
Когда находки дивных сокровищ
Взбудоражили весь Юг,
Мы были с тобой верными товарищами
Во все эти Бурные дни.
Товарищество бурных дней поддерживалось настроениями и действиями. Золотые прииски служили центрами приема мигрантов XIX в., плавильным котлом национализма и ксенофобии, колыбелью художников, певцов и писателей, а также горных инженеров и менеджеров. Сложившийся в стране великий национальный союз тружеников, возделывающих целинные земли, зародился на золотых приисках Виктории. Его основателем был Уильям Гатри Спенс — такой же убежденный реформатор, как его соотечественница и однофамилица, сетовавшая на золотую лихорадку.
Золотая лихорадка совпала с приходом самоуправления. В 1842 г. Британия разрешила Новому Южному Уэльсу иметь частично избираемый законодательный совет — подобная уступка была сделана для Южной Австралии, Тасмании и Виктории в 1851 г. В 1852-м, когда суда с пассажирами и товарами ежедневно отправлялись в Австралию из британских портов, министр по делам колоний объявил о «безотлагательной, как никогда прежде, необходимости передать полные права самоуправления в руки народа, настолько преуспевшего в богатстве и процветании». Империя свободной торговли требовала свободных институтов. Поэтому министр предложил колониальным законодательным органам разработать проекты конституций для представительного правления, и в следующем году его преемник позволил предусмотреть в них парламентский контроль над администрацией в рамках системы ответственного правления.
Колонии приняли соответствующие меры, и в 1855 г. британский парламент принял конституции Нового Южного Уэльса, Тасмании и Виктории. Южная Австралия получила свою конституцию в 1856 г., а в 1859-м Квинсленд был отделен от Нового Южного Уэльса и наделен теми же правами. С тех пор колонии осуществляли самоуправление в соответствии с британской Конституцией: губернаторы стали местными конституционными монархами, официальными главами государств, действовавшими на основе рекомендаций министров, которые, в свою очередь, были членами представительных парламентов, подотчетными им. Однако имперское правительство сохранило в своих руках значительные полномочия. Оно продолжало осуществлять контроль над внешними связями. Правительство назначало губернатора и давало ему директивы. Любой колониальный закон мог быть отклонен в Лондоне, а губернаторы должны были передавать на рассмотрение министерства по делам колоний любые меры, затрагивавшие интересы империи, например в области торговли или судоходства, или угрожавшие имперскому единообразию, в частности в вопросах брака и развода.
Эти ограничения не так волновали колонистов, как состав местных парламентов. Следуя британской модели палат общин и лордов, они должны были состоять из двух палат — ассамблеи и совета. Ассамблея должна стать народной палатой, избираемой на основе широких избирательных прав мужчин. В Южной Австралии с самого начала было принято положение о том, что все мужчины имеют право голоса на выборах в ассамблею; другие колонии последовали ее примеру в течение следующих нескольких лет. Совет должен был стать палатой контроля и оплотом борьбы против чрезмерной демократии. Но каким образом? Те, кто опасался неограниченной власти большинства, предпочитали создание колониальной аристократии — прием, обсуждавшийся до этого в Канаде и теперь предложенный для Нового Южного Уэльса престарелым Уильямом Уэнтуортом при поддержке одного из сыновей Джона Макартура, но высмеиваемый пламенным молодым радикалом Дэниелем Дениби. Поскольку Австралия не могла стремиться к «жалкой и изнеженной надменности обветшалых вельмож континентальной Европы», Дениби, этот «мальчик-оратор», предполагал, что «при удивительной противоречивости, существовавшей в Антиподах (То есть в Австралии и Новой Зеландии)» логичнее было отдать предпочтение «баньипской аристократии», а «баньип» — это мифическое чудовище, обитавшее в болотах и лагунах Австралии. Что касается самого сына Джона Макартура, то Дениби замечал, что он, безусловно, должен стать графом, а на гербе у него будет изображен бочонок рома на зеленом поле.
Не без влияния насмехательства Дениби предложение было отклонено. Новый Южный Уэльс и Квинсленд предпочли верхнюю палату, члены которой назначались губернатором на пожизненный срок. Поскольку губернатор действовал на основе консультаций со своими министрами, этот вариант оказался менее прочным консервативным тормозом, чем вариант, выбранный в Южной Австралии, Тасмании и Виктории, где верхняя палата избиралась на основе права голоса, определяемого высоким имущественным цензом, при этом, чтобы баллотироваться в ее члены, данный ценз был еще выше. Поскольку совет был вынужден соглашаться с любыми изменениями в своем непредставительном составе, он оказался неприступной крепостью для воли народа. Более того, поскольку конституции предоставляли советам почти равные права с ассамблеей в плане законотворчества (в отличие от Вестминстера, где соотношение между обеими палатами парламента не было кодифицировано и на практике склонялось в пользу представительной ветви законодательной власти), состоятельные люди имели возможность наложить вето на любую популярную меру, если она угрожала их интересам.
Нередко возникавшие тупики в законодательном процессе приводили к периодическим, но серьезным конституционным кризисам, особенно в Виктории, где прогрессивные либералы организовали широкую поддержку реформ в 1860-х годах и затем в конце 1870-х. Настойчивое требование министерства по делам колоний, согласно которому губернатор сохранял строгий нейтралитет в первом из этих столкновений, искажало смысл самоуправления до предела. Джордж Хигинботам — несгибаемый поборник колониального либерализма — утверждал, что полтора миллиона англичан, населяющих эти колонии, которые последние 15 лет считали, что пользуются самоуправлением, на самом деле все это время находились под управлением одного человека по имени Роджерс, неизменно стоявшего во главе министерства по делам колоний. Поскольку маленькие люди опасались последствий непреклонности Хигинботама, его попытки положить «скорый и окончательный конец незаконному вмешательству имперского правительства во внутренние дела этой колонии» успеха не имели.
Эти неудачи были незаметны на первом, наполненном эйфорией этапе самоуправления благодаря быстрому развитию демократии. В 1840-х годах в Британии сформировалось народное движение — чартизм, объединенное демократическими принципами, воплощенными в «Народной хартии». Чартизм приводил правителей страны в ужас, и многие чартисты были отправлены в Австралию. Тем не менее в 1850-х годах четыре из шести требований чартистов были выполнены в трех наиболее густонаселенных юго-восточных колониях. Ассамблеи выбирались всеми мужчинами тайным голосованием в примерно равнозначных избирательных округах и без учета какого-либо имущественного ценза для кандидатов. Хотя пятая цель чартистов — ежегодное проведение выборов — не получила широкой поддержки, в большинстве колоний выборы проводились каждые три года; а к 1870 г. в Виктории была реализована их шестая цель — выплата вознаграждения членам парламента.
Народ управлял страной и все же оставался не удовлетворенным результатами, поскольку, празднуя триумф, он сотворил новую беду — народного политика. Ожидалось, что как представитель народа он будет служить ему, и конституции предписывали, чтобы местные представители добивались от правительства удовлетворения нужд населения. Народ требовал строительства дорог, железных дорог и рабочих мест для молодежи. Член парламента, в свою очередь, добивался выполнения этих требований от министерства и, если они не удовлетворялись, пытался найти более приемлемое альтернативное решение. При таком давлении демократическая политика увязала в протекционизме и коррупции. Выборы превращались в торги, где кандидаты старались переиграть друг друга, давая непомерные обещания избирателям. Образовывались и распускались министерства в зависимости от изменений в расстановке сил между фракциями. Парламентские заседания прославились ожесточенностью и беспринципностью. Общественная жизнь постоянно взрывалась разоблачениями случаев коррупции, усугубленных цинизмом.
Колониальная политика, таким образом, напоминала чревовещание, посредством которого политики говорили от имени народа. Те, кто на этом поприще сделал карьеру, были людьми искусными, артистичными, а главное, гибкими — но никто не преуспел в этом так, как Генри Паркес, в 1872–1891 гг. пять сроков занимавший пост премьера Нового Южного Уэльса, Паркес прибыл в Австралию молодым английским радикалом, а закончил политическую карьеру как крайний оппортунист — сэр Энери6