. Если в принципе система правления была демократической, а парламентарии — слугами народа, то деятельность представительных институтов создавала пропасть между государством и его подданными. Политики брали на себя вину за этот неприятный парадокс, а австралийцы быстро нашли способ выражать свое возмущение неизбежностью существования политической деятельности. Они возводили грандиозные парламентские здания, выражая свои гражданские чаяния, и презирали льстецов и лицемеров, которых в них размещали.
Примечания:
WA — Западная Австралия NSW — Новый Южный Уэльс
Vic — Виктория Tas — Тасмания
SA — Южная Австралия Qld — Квинсленд
VDL — Земля Ван-Димена NT — Северная территория
Колониальное государство быстро росло. В 1850-х годах оно унаследовало ограниченный аппарат управления, куда входили должностные лица, суды, магистраты и местная полиция и который, как оказалось, не отвечал новым требованиям, рожденным золотой лихорадкой, и должен был практически немедленно приступить к выполнению новых важных функций. Помимо поддержания правопорядка колониальные власти начали вкладывать крупные средства в железные дороги, телеграфную и почтовую связь, школы, городские службы и другие коммунальные услуги. Они продолжали много тратить на поддержку иммиграции. Они обеспечивали занятость каждому десятому работнику, их доля в национальных расходах выросла с 10 % в 1850 г. до 17 % в 1890-м. Предоставление коммунальных услуг за государственный счет, в отличие от модели Соединенных Штатов, где этим занимался частный бизнес, является национальным примером различия между зависимостью от государства и предпринимательской инициативой. Обстоятельства, в которых оказались австралийские колонии, не допускали другой альтернативы. Они стремились благоустроить суровую и малозаселенную территорию, создавая необходимую инфраструктуру для производства основных экспортных товаров. Только колониальные правительства могли добывать капитал путем государственных заимствований на лондонском денежном рынке, и только они могли управлять такими крупными предприятиями. Более того, они должны были содействовать развитию во всех его общепризнанных формах: экономической, социальной, культурной и нравственной, поскольку это была эпоха веры в прогресс одновременно как в судьбу и долг.
Усиление роли колониального государства имело дальнейшие последствия. Когда колонии сами стали заниматься собственными делами, между ними возникла конкуренция за иммиграцию и инвестиции. Отделение Квинсленда от Нового Южного Уэльса в 1859 г., за которым последовало уточнение границ в 1861 г. и передача Южной Австралии административных функций в отношении Северной территории в 1863 г., завершило раздел континента. За исключением выделения в 1911 г. Австралийской столичной территории, это деление сохраняется по сей день. Передача властных полномочий способствовала серьезным различиям в государственной политике (символом которых стала разная ширина колеи железных дорог) и подчеркивала региональные различия в экономике и демографии при очевидной общности конституционного, правового и административного наследия.
Тем не менее самоуправление также создавало высокоцентрализованное государственное устройство. Прежде колонии следовали английской практике назначения местных магистратов для ведения судопроизводства, надзора за полицией, выдачи лицензий владельцам пабов, контроля за общественными работами и в целом выполнения функции глаз и ушей администрации. Местные школьные комитеты отвечали за образование. Теперь эти функции передавались централизованным органам и финансировались непосредственно за счет доходов колоний, а не местных налогов. Местная инициатива ослабевала. Хотя городские и сельские органы власти создавались на выборной основе, они были статутными креатурами колониальной законодательной власти, так что местное самоуправление оставалось недоразвитой структурой с остаточными функциями. Полицейский участок, суд, почта и школа — все это были органы бюрократической иерархии, контролируемые из столицы посредством регламентирования и инспекций, почты и телеграфа, в профессиональной структуре, обеспечивавшей единообразие.
Проблемой, преобладавшей в первых колониальных парламентах и энергичной колониальной политике, была кампания за разблокирование земель. Бывшие чартисты, стекавшиеся на золотые прииски, принесли с собой жажду свободы и независимости сельскохозяйственных мелких собственников, так же как ирландские арендаторы, американцы, одержимые идеями джефферсоновской демократии, и другие европейцы с их памятью о сельских общинах, уничтоженных землевладельцами-коммерсантами. Переселенцы обнаруживали, что плодородная юго-восточная оконечность Австралии была занята несколькими тысячами овцеводов, которые тем временем закрепляли свои привилегии в непредставительных верхних палатах колониальных парламентов. Кампания за получение доступа к земле была поэтому одновременно и кампанией за демократизацию конституций.
В 1857 г. в Мельбурне собрался Земельный съезд под знаменем, на котором на Южном Кресте был начертан лозунг vox populi, как протест против законопроекта, который предусматривал возобновление земельной собственности для скваттеров. В 1858 г., когда Совет отклонил избирательную реформу, съезд собрал 20 тыс. человек на марш к зданию парламента, к которому они прибили вывеску: «Сдается верхняя часть». В Новом Южном Уэльсе на основании отклонения Советом предложения о земельной реформе либерально настроенный премьер устранил из состава назначаемой палаты самых твердолобых консерваторов.
Если земельная кампания служила, таким образом, источником разногласий и средством противостояния неравенству, порождаемому богатством и властью, то побуждением к ней была мечта о гармонии аграрных отношений.
Опрокиньте господство скваттерства,
Дайте дом каждому бедняку,
Ободрите наш великий народ,
И мы не будем больше скитаться, как бродяги.
Из сострадания дайте свободу труду,
Помогите честному и смелому предпринимателю,
Тогда никто не станет завидовать соседу,
Мы будем довольны и счастливы.
Авторы земельной реформы представляли себе общество как собрание самостоятельных производителей, которое направит энергию народа на удовлетворение потребностей в продовольствии. Вместо обширных пастбищ должны были появиться засеянные поля и сады, вместо убогих пастушьих лачуг — пригожие усадьбы, вместо неприкаянности холостяков — радости семейной жизни, вместо нищенских условий лесных хижин — удобства цивилизации. Фермерский идеал, владевший умами с тех пор и в течение значительной части следующего века, был по своей сути отражением мужской психологии. Он рисовал картину жизни, которую одна из либеральных газет в 1856 г. описывала как «приятную, патриархальную семейную жизнь», где патриарх «работает в саду, кормит домашнюю птицу, доит корову, учит своих детей». То, что большинство этих обязанностей будет, скорее всего, выполнять его жена, во внимание не принималось. Получив право на управление государством, мужчины присвоили себе такие же права по управлению своими семьями.
Законы о свободном выборе земельных участков были приняты во всех колониях, начиная с Виктории в 1860 г. и Нового Южного Уэльса в 1861 г. Они были направлены на создание класса фермеров — тех, кто имел право свободно выбирать земельные участки, — которые покупали по низкой цене до 250 га незанятой государственной земли или участки пастбищ, принадлежавших скотоводам-арендодателям. Результат оказался прямо противоположным планам авторов земельной реформы. Скотоводы сохранили лучшие участки своих пастбищ либо покупая их, либо используя подставных лиц для свободного выбора таких земель от их имени. К тому времени, когда изъяны в первых законах — некоторые из них появлялись в результате взяточничества, другие по небрежности — были устранены, скваттеры уже получили землю в постоянную собственность. Между тем настоящие независимые фермеры с трудом добывали средства к существованию, возделывая участки, которые зачастую были просто непригодны для земледелия. Отсутствие опыта, нехватка капитала и инвентаря, а также неподходящие транспортные средства привели многих из них к краху. Те, кто выжил, воплощали фермерскую идею самостоятельности, превратив в бесплатную рабочую силу женщин и детей, которые трудились по многу часов в примитивных условиях и довольствовались скромной пищей. Нужда в дополнительных доходах заставляла мужчин покидать дома и отправляться на заработки, тормозила развитие их собственных хозяйств. Отец певца буша, поэта Генри Лоусона, занял участок, а работала на нем его мать. Поэт писал об этой земле:
Земля, на которой исхудавшие, изможденные женщины живут одни и трудятся как мужики,
Дожидаясь, когда их мужья, ушедшие перегонять скот, вернутся к ним снова.
В 1860-х годах в буше вновь появились разбойники — бушрейнджеры — из числа отчаявшейся сельской бедноты. Молодые люди, присоединившиеся к самому легендарному из бушрейнджеров — Неду Келли, — были сыновьями еле сводивших концы с концами или совсем разорившихся фермеров.
В труднопроходимом районе Северо-Восточной Виктории банда Келли прославилась угоном лошадей и лихими налетами, которые они совершали с той же легкостью и бесшабашностью, с какой сегодняшние подростки угоняют автомобили. Все изменилось после того как в 1878 г. банда устроила засаду на полицейский патруль и были убиты трое полицейских. Последующие подвиги банды и их обстоятельства обросли легендами: серия дерзких ограблений банков; пространное открытое письмо в собственное оправдание, дополнившее семейные воспоминания отца Неда — ирландца-каторжника, — полные сетований на судьбу угнетенных низших слоев сельского общества; случай с использованием самодельных доспехов, выкованных из плужных лемехов, в последней перестрелке, когда банда пыталась пустить под откос поезд, перевозивший полицейских из Мельбурна, и, наконец, вызывающее неповиновение Неда во время суда и на пути к виселице. Вслед за благородными бушрейнджерами прежних времен, баллады о которых распевали члены банды Келли, они сами стали народными героями. Сочувствовавшие укрывали их в горных убежищах вдали от железных дорог, а устный телеграф буша передавал им сведения не хуже настоящего телеграфа, которым пользовались власти. Более того, символичность переделки сельскохозяйственного инвентаря в шлемы и кирасы не давала покоя журналистам и газетным фотографам, которые доносили эти истории до широкой публики, а узнавшие об этом писатели, художники, драматурги, кинематографисты, в свою очередь, не раз использовали эту тему. Кем бы мы ни считали Неда Келли — жестоким убийцей или выразителем социального протеста, он был порождением традиционной сельской жизни, оказавшейся на пороге современности.