Стригальщики овец за работой на ферме около Аделаиды. Они используют ручные инструменты, которые в конце века заменила машинная стрижка. В сезон стрижки работало примерно 50 тыс. человек (Библиотека штата Южная Австралия)
На протяжении трех десятилетий совокупный результат этих улучшений приносил необычайное материальное благополучие. Австралийцы зарабатывали и тратили больше, чем жители Великобритании или любой другой страны во второй половине XIX в. Предметы первой необходимости были дешевле, возможности шире, различия в материальном положении менее выражены. Не все пользовались этим изобилием. Низкая зарплата и нерегулярные заработки омрачали жизнь тех, кто не имел капитала или рабочей квалификации, но возможность установления восьмичасового рабочего дня свидетельствовала о том, что экономические результаты были намного выше прожиточного уровня. Впервые восьмичасового рабочего дня в Австралии добились строительные рабочие в Мельбурне в 1856 г., но он никогда не вводился в целом по стране. Это был скорее пробный камень колониальных достижений.
В глобальной экономике, созданной европейской экспансией, имперские державы распоряжались ресурсами и эксплуатировали труд населения Африки, Азии и Латинской Америки на благо себе. В этих колониях европейских колонизаторов интересовала добыча сырья для своих фабрик; колонизированные народы находились во власти изменений технологий и продукции, и разрыв между ними и метрополиями увеличивался. Колонии переселенцев, такие, как Австралия, имели возможность устранения этого разрыва за счет наращивания местного потенциала и пользования его плодами.
Повышение эффективности сельского производства давало возможность большинству работающих заниматься другими видами деятельности. Некоторые трудились на производстве продуктов питания, другие шили одежду, работали на строительстве, в сфере услуг, ассортимент которых постоянно расширялся. Постоянно увеличивалась численность работников мастерских, производивших все больше изделий, которые раньше завозились из Британии. Отличительной чертой этих удивительных колоний переселенцев был рост городов. Даже в период золотой лихорадки и последовавшей за ней волны создания сельскохозяйственных поселений двое из каждых восьми колонистов жили в городах с численностью населения 2500 человек и выше. В 1880-х годах в городах проживала половина населения — намного больше, чем в Британии, а также чем в США или Канаде. Даже небольшие города с населением, скажем, тысячу жителей имели такие городские объекты, как отель, банк, церковь, мельница, кузница, магазины, и выпускали газету. Не меньше, чем международная торговля, сам австралийский город создавал экономику ориентированных на рынок специализированных производителей.
В каждой колонии столица укрепляла свое главенствующее положение. Она была конечным пунктом железной дороги и главным портом, местом, где высаживались вновь прибывшие и где после завершения золотой лихорадки они обычно оставались. Это был коммерческий, финансовый и административный центр, который использовал свое политическое влияние для усиления контроля над остальной территорией. Брисбен, Сидней, Мельбурн, Хобарт, Аделаида и Перт — каждый из них был прибрежным городом, заложенным до заселения внутренних территорий. Они находились на расстоянии друг от друга не менее 800 км, и сообщение между ними осуществлялось по морю. Наиболее отдаленный из них — Перт. В 1888 г. он все еще оставался небольшим городком с 9 тыс. жителей; в Хобарте насчитывалось уже 34 тыс. жителей. Брисбен и Аделаида выросли в крупные районные центры с населением, соответственно, 86 тыс. и 115 тыс. человек. Мельбурн с населением 420 тыс. человек и Сидней — с 360 тыс. были просто монстрами среди городов Австралии. В течение недолгого времени в 1888 г. Мельбурн мог гордиться тем, что обладает самым высоким зданием в мире. Если сравнивать его с североамериканскими городами, то он уступал только Нью-Йорку, Чикаго и Филадельфии. В том же году начались работы по строительству бизнес-центра, поднявшегося ввысь на 46 м; при этом мельбурнцы с удовольствием утверждали, что это самое высокое здание в мире, хотя, скорее всего, на то время оно было лишь третьим по высоте.
Каждая из колониальных столиц встречала гостя своими особенным обликом и атмосферой: апатичный Перт в залитой солнцем дельте реки Суон; опрятный Хобарт у подножия нависшей над ним горы; энергичный Брисбен с просторными бунгало среди великолепия пышной тропической растительности; аккуратные коттеджи Аделаиды, окруженные обширными лесопарками; изогнутые террасы из песчаника в Сиднее на склонах, окружающих величавую гавань; единообразная прямоугольная сетка Мельбурна. Под грузом восторженных впечатлений от столь разных мест путешественник, скорее всего, отмечал их общие черты. Каждая столица раскинулась на большой территории с низкой плотностью населения. Каждую окружали обширные пригороды, связанные с центром общественным транспортом и располагавшие другими коммунальными службами, хотя во всех городах, кроме Аделаиды, отсутствовала общая канализационная система, и примитивная ассенизация распространяла зловоние в течение всего долгого лета. Дома были более просторными, чем в старых городах (четыре и более комнат в доме были нормой), выше процент собственных домов (не менее половины домов принадлежали их жильцам). Такое столь вольготное использование жилья поглощало значительную долю частного капитала и стоило колонистам существенной части их доходов, но питание было дешевым, а семьи наслаждались жизнью в собственном доме с садом. Малые масштабы большинства предприятий (крупные фабрики были редкостью), а также отсутствие густонаселенных многоквартирных домов — типичные особенности крупных городов XIX в., заполненных толпами бывших крестьян, ставших пролетариями. Все говорило об умеренном комфорте австралийского торгового города.
Хозяин дома отдыхает с журналом в руках, а хозяйка просматривает рождественскую почту. Пышные папоротники обрамляют веранду городской виллы, светлая одежда подчеркивает солнечное тепло австралийской природы (lllustrated Sydney News. 23 декабря 1882 r.)
Все это едва ли могло удовлетворить потребность колоний в самоутверждении. Колонисты Нового Света именно так воспринимали себя, стремились и конкурировать со Старым Светом и превзойти его. Витриной колоний были города, и они рассчитывали, что возрастающее число знаменитостей, писателей-путешественников и комментаторов — выходцев из Австралии будет прославлять ее достижения. Поэтому здание парламента в Мельбурне должно было быть самым грандиозным в империи после Вестминстера, танцевальный зал в здании правительства — больше, чем в Букингемском дворце. «Мельбурн Великолепный» — название, присвоенное заезжим британским журналистом в 1880-х годах, — вступил на путь бурного развития. Его овцеводы преодолели реку Муррей и широко распространились в южной части Нового Южного Уэльса. Они же доминировали в сахарной и животноводческой отраслях Квинсленда. Промышленники Мельбурна за счет протекционистских тарифов сумели добиться экономии масштаба на крупнейшем местном рынке и продавали товары другим колониям. Его купцы создали плантации на Фиджи и разоряли сосновые леса каури в Новой Зеландии. Его финансисты захватили контроль над богатой шахтой Брокен-Хилл, на его бирже бурлили торги акциями других месторождений. Доступность прямых иностранных инвестиций надувала спекулятивные мыльные пузыри земельных компаний и строительных обществ.
В деловых кругах Мельбурна было много шотландцев, и, по словам одного из шотландских эмигрантов, «в мире мало найдется более впечатляющих картин, чем вид шотландца, делающего деньги». В целенаправленном стремлении к богатству эти расчетливые люди подчеркивали свои успехи пышными зданиями городских контор и загородных дворцов. Соблюдая строгую мораль, они молились в массивных базальтовых храмах и строили роскошные гостиницы для непьющих. Уверенные в себе и напористые, они почувствовали, что могут направлять общественный прогресс, и получали удовольствие, занимаясь спортом и выставляя напоказ свои успехи. Придирчивый наблюдатель решился предсказать, что:
Через сто лет средний австралиец будет высоким, грубым, жадным, предприимчивым и талантливым человеком с крепкими челюстями… Его религией будет одна из форм пресвитерианства, а национальной политикой — демократия, ограниченная валютным курсом. Его женой будет худая, недалекая женщина, очень любящая наряжаться и бездельничать, которая мало заботится о детях, но при этом у нее не хватит мозгов, чтобы согрешить с другим мужчиной.
Этим наблюдателем был Маркус Кларк, принадлежавший к литературной богеме. Он дополнил ставшие предметом гордости достижения Мельбурна Великолепного экзотическими сценами из жизни низших классов в Мельбурне Отверженном. Нищета и преступность районов городских трущоб, игорные дома Чайнатауна, ночлежки и бордели в переулках и закоулках соседствовали с клубами и фешенебельными театрами. А.ля города эти непрезентабельные районы стлали таким же естественным элементом, каким для обеспеченной богемной публики и реформаторов нравственности были фондовая биржа или площадки для крикета. В детективном романе Фергуса Хьюма «Тайна хэнсомского кэба» (The Mystery of а Hansom СаЬ, 1886), ставшем международным бестселлером, переплетаются респектабельность дневного Мельбурна Великолепного и мрачная ночная жизнь Мельбурна Отверженного — и там и там люди избавляются от своего прошлого, чтобы обрести новую идентичность. «И весь этот огромный город окутан облаком дыма».
Такой же процесс обновления был очевиден в более личном литературном творчестве переселенцев — дневниках и письмах. Более миллиона человек совершили этот переезд в 1851–1888 гг., огромное большинство — на парусных судах, путешествие на которых занимало до ста дней. Бортовой журнал заполнял интервал между отплытием и прибытием. Большинство людей, которые вели дневники, изгоняли страхи и волнения по поводу рискованного путешествия в неизвестность, ведя записи об однообразных днях, проведенных среди малопривлекательных попутчиков, своих вынужденных соседей. После высадки на берег это состояние прерванной жизни проходило, и дневник откладывался в сторону.