Университеты, открытые в Сиднее (1850), Мельбурне (1853) и Аделаиде (1874), тоже были светскими институтами, учрежденными парламентскими актами, финансируемыми за счет государственных ассигнований и контролируемыми советами, которые назначались большей частью властями. В Мельбурнском университете было даже запрещено преподавание теологии. Основатели университетов надеялись, что либеральное образование в замкнутой среде послужит сглаживанию неровностей колониальных нравов и развитию общественной жизни. На деле университеты быстро приняли более утилитарное направление, сосредоточившись на профессиональном обучении. Подготовка юристов, врачей и инженеров стала главным предназначением закрытого и дорогостоящего высшего образования.
В этой связи надежды на то, что «общеобразовательная», «общественная» или «государственная» школа (различные названия передавали обилие значений) исправит подрастающее поколение детей колонистов, расширит их потенциал и воспитает в них приверженность общей цели, оказались тщетными. Лишь некоторые учителя применяли на практике централизованно предписанные учебные программы. И немногие ученики улавливали в них искру, разжигавшую воображение. Однако государственные школы функционировали большей частью как учреждения закрытого типа. Звонки на урок и отметки в журнале формировали привычку к порядку. Плохо подготовленные, постоянно испытывавшие трудности учителя учили своих подопечных элементарным навыкам чтения и письма, читали им нотации о нравственности, с тем чтобы, окончив школу, они вступили в трудовую жизнь уже в раннем подростковом возрасте.
Цель внедрения общего, светского, обязательного, бесплатного образования так никогда и не была достигнута. Католики отвергали «языческую систему образования», как ее охарактеризовал архиепископ Сиднея, и шли на огромные жертвы ради создания своей собственной системы образования. Мать Мэри Маккиллоп, в 1866 г. ставшая сооснователем ордена Сестер св. Иосифа Святого сердца, была предана делу образования католиков-бедняков, особенно живших в необжитых районах, и стала вдохновителем этой миссии. Отказ подчиниться церковной власти привел к ее временному отлучению от церкви и враждебному отношению к ней епископата. Позднее Мэри Маккиллоп стала национальной героиней, а в 1995 г. папа Иоанн Павел II посетил Сидней на праздновании по поводу ее причисления к лику святых. Протестантские школы действовали на другом конце социальной лестницы, заполняя пробел между начальным и высшим образованием для богатых.
Государство, тем не менее, упорно продолжало содействовать формированию общей культуры. Музеи, галереи, библиотеки, парки, ботанические и зоологические сады служили местами доя рационального отдыха и самосовершенствования. Начав с подражания признанным образцам (публичная библиотека Мельбурна, например, началась с приобретения всех произведений, цитируемых в «Истории упадка и разрушения Римской империи» Эдуарда Гиббона, а художественная галерея города — с гипсовых слепков античных фризов и статуй), эти учреждения благодаря ориентации на воспитание гражданственности постепенно обрели своеобразие, сочетая стремление к возвышенности, просветительству и доступности. Их общественная функция, в свою очередь, формировала культуру. Написанные на заказ дм частных лиц портреты и бытовые картины первых колониальных художников уступали место романтическим пейзажам Конрада Мартенса, Юджина фон Герарда и монументальным историческим полотнам Уильяма Струтта. Распространение коммерческого театра, спорта и других видов досуга косвенно подтверждало наличие у людей свободных средств, равно как и времени доя их использования в собственное удовольствие.
Посетившие Мельбурн в конце 1850-х годов англичане были поражены, увидев во время утренней прогулки газету у каждой двери. Газеты расширяли процесс добровольного объединения людей далеко за пределы общественного собрания и устных выступлений. Газеты использовали технические достижения: международный телеграф, механизированный печатный станок, дешевую бумагу на основе целлюлозы и быструю, регулярную доставку, дававшие возможность охватить массовую аудиторию. Газеты и сами представляли собой товар и позволяли покупателям и продавцам выходить на рынок, который больше не ограничивался конкретным местом. Они не только сообщали о событиях, но и комментировали их, мобилизуя публику в качестве политической силы, и формировали читателя как независимую личность.
Сила прессы была бесспорной: не один премьер Виктории представлял кандидатуры министров на утверждение Дэвида Сайма, владельца контрольного пакета акций мельбурнской газеты «Эйдж» (Age). Некоторые считали журналистику четвертой ветвью власти, и поскольку в колониях не было ни церковных, ни светских лордов, то австралийские газеты могли претендовать на самое высокое положение в обществе. Даже этого Сайму было мало: бывший кальвинист, готовившийся стать священником, он проявлял строгость в области морали в отношении любых аспектов колониальной жизни. «На какую же высокую трибуну каждый день поднимается издатель, — с гордостью писала «Эйдж», — перед аудиторией в пятьдесят тысяч человек, которые слышат его голос». Открытый сторонник отделения церкви от государства, сторонник земельной реформы и протекционизма, Сайм был сторонником самых либеральных взглядов, однако другие владельцы газет с аналогичными нонконформистскими связями, оказывали помержку тем планам материального и нравственного прогресса, что соответствовали интересам демократии для имущих. Джон Фэрфакс, владелец «Сидней морнинг геральд» (Sydney Moming Gerald), был дьяконом, а его лучший редактор Джон Вест — священником в конгрегационалистской церкви. С этой же церковью был связан и основатель газеты «Адвертайзер» (Advertiser) в Аделаиде.
Колонии отмечали результаты своего движения вперед строительством зданий и других сооружений, но также и улучшением бытовых условий, достижениями и годовщинами. В 1888 г. Сидней отметил столетие прибытия Первого флота праздничной неделей. Состоялись демонстрация и банкет, где на сидевших за столом высокопоставленных лиц с портретов смотрели Уэнтуорт и Макартур. В городе был открыт памятник королеве Виктории, а на болотистой территории к югу от города разбит Парк столетия. Наборы из хлеба, сыра, мяса, овощей и табака раздавались бедным, но не аборигенам. «Стоит ли напоминать им, что мы их ограбили?» — таков был сардонический ответ Генри Паркеса на предложение устроить раздачу для коренных жителей. Сам Паркес хотел воздвигнуть в новом парке пантеон для захоронения почетных представителей нации и собрания реликвий европейской и аборигенной Австралии, но его идею постигла такая же участь, что и выдвинутое ранее Уильямом Уэнтуортом предложение о введении в колониях сословия пэров. «Мы не достигли в нашей национальной жизни того уровня, чтобы у нас было достаточно героев», — заметил один радикально настроенный критик.
Паркес также предлагал переименовать Новый Южный Уэльс в Австралию, но и это предложение стало объектом насмешек: кто-то из Виктории даже предложил название «Конвиктория» (Convictoria)9 как более уместное. Колония Виктория в том же году ответила проведением Выставки столетия — самым грандиозным и дорогостоящим из мероприятий по рекламе колоний, организованным по образцу лондонской Всемирной выставки 1851 г. Два миллиона посетителей осмотрели павильоны, где были выставлены все мыслимые виды продукции наряду с произведениями декоративного и прикладного искусства. Была написана кантата, повествовавшая об истории становления колоний как о движении от грубого варварства к городскому великолепию.
Где диких псов одних был слышен вой,
Где смуглый зверобой едва ступал ногой,
Теперь богатства мира пред тобой.
Там, где рябило от змеиной пестроты,
Корону шпилей чудо-города увидишь ты.
Что это, как не воплощение мечты?10
Такие жизнеутверждающие сопоставления прошлого и настоящего были обычным приемом для колониальных авторов. Звучавшие в год 100-летия и в период, когда тщеславие колоний достигло высшей точки, нотки сомнения — свидетельство замечательного предвидения.
Глава 6. Национальное переустройство (1889–1913)
Джондарианская овцеводческая ферма в 1880-х годах занимала 60 тыс. га пастбищ в районе Дарлинг-Даунс на юге Квинсленда, и на ней трудилось 70 работников. Дважды в год, поздней весной и ранней осенью, там собиралось около 50 работников, нанятых по договору, которые проводили стрижку более 100 тыс. овец. Их размещали в примитивном жилье вблизи пункта стрижки, где шесть дней в неделю с рассвета до заката они, склоняясь над животными, снимали с них шерсть. Из их заработка вычиталась плата за питание и штрафы за брак в стрижке и другие нарушения. В конце 1880-х годов квинслендские стригальщики, добиваясь улучшения условий работы и оплаты, организовали профсоюз, и в декабре 1889 г. в нем уже состояло 3 тыс. членов. Союз требовал, чтобы овцеводы нанимали на работу только членов профсоюза. Работодатели в Дарлинг-Даунс на это ответили отказом.
В сентябре 1889 г. стригальщики собрались на Джондарианской ферме и стояли там лагерем до тех пор, пока управляющий не согласился выполнить их требования. Управляющий пытался использовать не членов профсоюза в качестве штрейкбрехеров: как выразился один из стригальщиков, ферму «заполонили подонки общества из Брисбена, которые под дулом пистолета каким-то образом сняли шерсть». Но, когда шерсть в спрессованных кипах была отправлена железной дорогой в Брисбен для отгрузки в Англию, портовые рабочие отказались с ними работать и заявили, что шерсть «останется здесь до Судного дня и еще на пару дней после этого», если хозяева Джондарианской фермы не выполнят условия профсоюза. Управляющий фермы в мае 1890 г. встретился с другими членами Ассоциации овцеводов Дарлинг-Даунс, которая направила своих представителей на переговоры со стригальщиками, в ходе которых договорились о том, что стригальщиками будут нанимать только членов профсоюза. После этого 190 кип шерсти были допущены к отгрузке.