Рабочее и женское движения были движениями протеста. С окончанием эпохи непрерывного роста вера в прогресс была поколеблена. При неспособности существующих институтов поддерживать согласие либеральное единодушие было нарушено. Оптимизм, основанный на общих интересах и ценностях, уступил место разочарованию и конфликтам. Социалисты и феминистки призывали жертв угнетения восстать против хозяев и мужчин, которые эксплуатировали их и жестоко обращались с ними. Цель состояла в перестройке общества и устранении различий между классами и полами; результатом должна была стать мобилизация мощных коллективов с самостоятельными и различными приверженностями — социализм и феминизм были универсальными по своим масштабам и международными по характеру деятельности.
В ответ на эти вызовы утверждался другой коллективизм — коллективизм нации. В 1890-х годах он был институционализирован в процессе, результатом которого стал федеративный Австралийский Союз с ограниченными властными функциями, но за этими ограничениями в соглашении прослеживались более сильные мотивы — традиция и судьба. Из кризиса колониального согласия возникла непреложная австралийская государственность.
Эдмунд Бартон н Альфред Дикин были лидерами федерального движения в Новом Южном Уэльсе и Виктории и двумя первыми премьер-министрами Австралийского Союза. Бартон сидит слева с выражением торжественного достоинства, тогда как живая поза Дикина говорит о его темпераменте (Национальная библиотека Австралии)
Австралийцев вряд ли можно обвинить в поспешном объединении в федерацию. Этот процесс можно отнести к началу 1880-х годов, когда планы французов и немцев в юго-западной части Тихого океана встревожили колонии, но подозрительность Нового Южного Уэльса в отношении Виктории помешала созданию чего-нибудь более существенного, чем слабый и неполный Федеральный совет. В 1889 г. пожилой и прежде препятствовавший объединению премьер Генри Паркес, рассчитывая на бессмертие в качестве отца федерации, выступил с призывом к укреплению связей. Это привело представителей колониальных парламентов на Федеральный съезд в Сиднее в 1891 г. Они разработали проект конституции, но парламенты колоний его не одобрили. Федерация возродилась, когда колониям разрешили прямые выборы делегатов на новый съезд и заранее согласились вынести его предложения на всенародный референдум. Второй Федеральный съезд проходил в 1897–1898 гг., но только четыре юго-восточные колонии дошли до референдума, и только три получили одобрение, набрав необходимое количество голосов. В Новом Южном Уэльсе для этого понадобились дополнительные уступки перед вторым референдумом, так же поступили отдаленные отстающие колонии Квинсленд и Западная Австралия. Провозглашение Австралийского Союза 1 января 1901 г. в Парке столетия в Сиднее произошло спустя более десяти лет после того, как Паркес говорил о «красной нити родства».
Альфреду Дикину, выдающемуся деятелю Виктории, для которого стремление к союзу было святым долгом, «его реальное достижение должно было всегда представляться результатом цепочки чудес». Для Эдмунда Бартона, борца за эту идею в Новом Южном Уэльсе и первого общенационального премьер-министра, завоевание «нации для континента и континента для нации» являлось исключительным достижением. Это было его главным делом и, организуя кампанию за утвердительное голосование на первом референдуме, он провозглашал: «Господь расположен дать нам эту федерацию».
Если федерация священна, то не благодаря организованному христианству. Католический архиепископ Сиднея кардинал Патрик Моран вызвал ожесточенное сопротивление со стороны протестантов, когда выступил за Федеральный съезд. Съезд сделал уступку в связи с хлынувшим потоком церковных петиций и признал в преамбуле Конституции, что народ «смиренно полагается на благословение Всемогущего Господа» при создании своего Содружества, однако в главе 116 Конституции исключалось учреждение государственной религии. Моран ушел с торжественной церемонии основания Содружества, потому что впереди в процессии шел архиепископ Англиканской церкви.
Конституция соединила британскую систему ответственного правления с американской моделью федерализма: колонии (с этого времени штаты) наделяли определенными полномочиями двухпалатный общенациональный парламент, палата представителей которого представляла народ, а сенат — штаты, при подотчетности правительства народной нижней палате. Многие из продолжительных дебатов относительно федерации касались перечисления этих полномочий и установления равновесия между опасениями малонаселенных штатов и амбициями густонаселенных. Все штаты произвели тщательные расчеты результатов объединения для их финансового положения. Купцы, фабриканты и фермеры размышляли над тем, как у них сложатся дела, когда Австралия превратится в общий рынок. По признанию Дикина, «в каждой колонии мало кто действительно чем-то жертвовал ради этой цели, не рассчитывая или не надеясь получить выгоду».
Колонистам не удалось отвоевать независимость и избежать контроля со стороны империи. В этот период британское правительство поощряло свои переселенческие колонии Канады, Новой Зеландии, Австралии и Южной Африки к объединению в более четкие и эффективные доминионы с самоуправлением во внутренних делах, но действующие в соответствии с имперскими механизмами. Новое название — «доминион» — было принято в 1907 г. на конференции колоний в Лондоне, которая установила, что такие собрания будут впредь называться имперскими конференциями. Тем самым Лондон содействовал созданию Австралийской федерации, министерство по делам колоний определило ее окончательную форму, а Конституция Союза17 вступила в силу в качестве законодательного акта британского парламента. Один только этот факт оттолкнул местных республиканцев, к тому же процесс создания федерации был начат слишком рано для рабочего и женского движений, чтобы они могли принять в нем участие и оказывать на него влияние. В отличие от созданных ранее конфедераций Соединенных Штатов Америки и Германии Австралия не вела войны за независимость или объединение. В отличие от итальянцев она не пережила эпоху воссоединения Рисорджименто. Явка на референдум по созданию федерации была ниже, чем на парламентских выборах; только в одной колонии — Виктории, — и то с незначительным перевесом, большинство имеющих право голоса граждан проголосовали за федерацию.
Тем не менее для основателей федерации и тех из современных патриотов, кто стремится оживить гражданскую память, эти плебисциты имели первостепенное значение. Они определяли народ как создателя Австралийского Союза и народный суверенитет как его основополагающий принцип — принцип, который теперь стал признаваться судами при толковании Конституции. Согласно этому мнению, политикам была поручена общенациональная задача, но они выполнили ее недобросовестно. Работа, проделанная первым Федеральным съездом в 1891 г., зачахла в парламентах колоний. Затем в 1893 г. в городке Корова на реке Муррей, на границе между Новым Южным Уэльсом и Викторией, состоялось неофициальное собрание представителей местных федералистских лиг и отделений Ассоциации коренных австралийцев — добровольного общества, в котором состояли только те, кто родился в стране. На этом собрании была выработана альтернативная процедура, обещавшая успех: сам народ избирает создателей нового федеративного соглашения, народ его утверждает, народ будет вписан в его преамбулу и его согласия будет необходимо при внесении в соглашение поправок. Это было уникальное достижение — по словам одного священника, «самое большое чудо в политической истории Австралии».
Возможно, так оно и было, но в нем также нашли выражение национальные предубеждения. Неофициальная встреча в Корове была сдирижирована политиками. Человек, который выступил на ней с предложением нового подхода и провозгласил принцип, согласно которому «общее дело должен отстаивать гражданин, а не только политики», сам был политиком. За одним исключением, все делегаты, избранные на Второй Федеральный съезд, имели опыт парламентской работы, две трети — министерской, четверть были премьерами. Создание федерации неизбежно являлось политическим актом, но таким, что австралийцы с их безразличием к политике предпочитали видеть его чем-то иным, а их представители с удовольствием продемонстрировали этот ловкий трюк. Политики, собственный призыв которых был отвергнут, призвали другой голос, способный восстановить их легитимность: они использовали народ как отдельную от них силу, способную на альтруизм, которого они сами добиться не могли.
Эти люди были австралийцами, но сама национальная идентичность претерпевала перестройку. Новую нацию формировали внешняя угроза и внутренние волнения, и оба фактора, действуя вместе, делали расовою принадлежность необходимым условием создания национального государства. Внешняя угроза исходила сначала от конкурирующих европейских держав. Испания и Нидерланды опередили британцев в Тихом океане в эпоху, предшествовавшую империалистической экспансии; теперь Франция, Германия и Соединенные Штаты Америки предъявляли свои права как основные державы, борющиеся за обладание последними невостребованными территориями на планете. Австралийские колонии, у которых были свои субимпериалистические амбиции в этом регионе, убеждали Британию в необходимости опередить злонамеренное вторжение, но Британия уже ощущала тяжесть имперского бремени.
Сохранение Британской империи требовало все больших усилий. По мере того как Британия сталкивалась с усилением конкуренции со стороны производителей, торговцев и финансистов набиравших силу промышленных стран, она обращала все большее внимание на возможности своих колоний и доминионов. Но дешевая колониальная продукция, доступные рынки доминионов и доходные должности в имперской администрации тоже стоили денег. Империя свободной торговли требовала крупных военных расходов. Затраты на содержание королевского флота фактически представляли собой тариф на дешевый импорт, который поддерживала «мировая фабрика». Эти затраты увеличивались