Приезжие с юга были шокированы такими многорасовым севером. Один из авторов сиднейского «Рабочего» жаловался на то, что он был вынужден ехать в Кэрнс вместе с «двумя китаёзами, одним япошкой, шестью канаками». Корреспондент «Бюллетеня» с отвращением писал о состоянии санитарии в Таунсвилле с «канаками на сахарных плантациях… черными и китаёзами на вокзалах, с китаёзами в качестве садовников, лавочников, владельцев прачечных и подрядчиков». Закончил он девизом журнала: «Австралия для австралийцев!» Парламенты Квинсленда и Западной Австралии дополнили законодательство нового Содружества, определив исключительное право европейцев на занятие многими профессиями и лишив неевропейцев избирательных прав. В первые годы ХХ в. процветавшие ранее китайские кварталы сжимались, а Северная Австралия все больше превращал. ась в монокультурное захолустье.
Эти торговые марки мыла, вина, спортивных товаров и разрыхлителя для теста были все разработаны в первые годы ХХ в., когда новая нация создавала национальные символы (Cozzolino М., Fysh Rutherford G. Symbols of Australia («Символы Австралии»), Ringwood, Vic.: Penguin, 1980)
Самое главнее, «Белая Австралия» отрекалась от коренных жителей этой страны. Они не присутствовали на церемониях в честь образования Австралийского Союза. Они были устранены из искусства и литературы, которые изображали новый национальный настрой: если раньше художники-пейзажисты нередко вводили группы местных жителей с целью придания достоверности картинам дикой природы, то гейдельбергская школа вместо них вводила представителей белой расы в образ суровой природной стихии. Аборигены были лишены даже своего статуса коренных жителей Ассоциацией коренных австралийцев, которая присвоила себе этот термин, подразумевавший европейцев, родившихся в Австралии. Тем не менее аборигены продолжали беспокоить совесть белых. Узурпатору легче давал. ось чувство сострадания, чем восприятие, поскольку фатализм облегчал бремя благотворительности. Прежние филантропы были готовы лишь облегчить страдания тех, кому сами причинили зло. В мрачном предчувствии они провозгласили своей обязанностью поправить подушку умирающей расе.
Теперь, когда на смену евангелическому христианству и законам природы в качестве авторитетного источника пришло учение Дарвина, ученые представили новое подтверждение этому предсказанию. С точки зрения эволюционной биологии Австралия была отрезана от процесса непрерывного совершенствования, вызванного борьбой за выживание, и представляла собой живой музей реликтовых форм. Отделенные широкими морскими проливами от общего прогресса, ее коренные жители якобы были не способны к адаптации и поэтому обречены на вымирание. Данные переписи населения, казалось бы, подтверждали эту теорию. Они свидетельствовали о тенденции к сокращению численности аборигенов, которая в 1901 г. составляла всего лишь 67 тыс. человек. Но несколько штатов не посчитали всех коренных жителей, а Конституция Австралийского Союза исключила их из общенациональной переписи (чтобы их численность не упоминалась при определении электорального представительства). Более того, при подсчетах в штатах исключалась значительная часть коренного населения, инкорпорированная в общество в целом, — фактически правительства этих штатов подтвердили ожидаемое исчезновение коренных жителей, определяя некоторых из них как несуществующих.
Кроме того, в этом процессе для обоснования насилия использовали и науку. В период 1890–1912 гг. правительства всех штатов захватили то, что осталось от поселений миссионеров, взяв аборигенов под опеку государства. Новые учреждения, обычно называвшиеся «бюро охраны», были наделены полномочиями предписывать аборигенам место жительства, определять условия занятости, контролировать вступление в брак и совместное проживание, брать опеку над детьми. Фактическое использование этих полномочий происходило по-разному — в Квинсленде и Западной Австралии, где численность коренного населения была наиболее высокой, существовали самые крупные резервации и поселения и самые авторитарные режимы, — и многие аборигены старались как можно меньше подвергаться этой опеке. Поэтому использовалось насильственное разлучение детей с родителями. При этих ужасных действиях правительство исходило из доктрины расы как генетической категории. Если аборигены считались неспособными сами себя обеспечить, то за детьми от смешанных браков аборигенов и европейцев признавался более высокий потенциал. Считалось, что стоит только прекратить им помогать и вывести из резервации, как они смогут позаботиться о себе сами и производить такое потомство, так что через пару поколений их аборигенное происхождение больше не будет угадываться. Таким образом станет возможным сокращать или закрывать резервации по мере снижения численности оставшихся жителей. В своих рассуждениях сотрудники бюро охраны пользовались такой лексикой, как «чистокровные», «полукровки», «квартероны» и «октороны»; чаще всего они действовали в соответствии с учетом доли «белой расы» в человеке, которая считалась мерилом способностей. Смешанные браки не поощрялись — некоторые руководители бюро охраны требовали, чтобы у них в штате были только женатые мужчины, но, если уж такой брак случался, считалось, что он послужит вытеснению аборигенной крови.
Такая программа страдала противоречиями. Предназначенные для защиты аборигенов поселения и миссии предполагали постепенное исчезновение их жителей. Другие аборигены принуждались к выселению и должны были взаимодействовать и вступать в смешанные браки с некоренными жителями. В отличие от остальных переселенческих обществ, культивировавших идею превосходства белых, там не существовало непреодолимых барьеров между черными и белыми. Все это было нацелено на ликвидацию аборигенства, прекращение использования их языка, обычаев и ритуалов, а также предполагало разрыв родовых связей в целях обеспечения полного поглощения.
Это были невозможные условия, а для современных аборигенов подобная программа представляется воплощением политики геноцида. Такой она и была в буквальном смысле слова, за исключением того, что гены должны были разбавляться, а не подвергаться массовому уничтожению, как при холокосте. Наиболее распространенными являются обвинения в культурном геноциде, под которым понимается уничтожение своеобразного образа жизни и который, безусловно, проводился преднамеренно, хотя по иронии судьбы ученые, оправдывавшие эту цель, собирали и фиксировали аборигенную культуру, что позволило выжившим аборигенам требовать ее возврата как своей собственной культуры.
Провозглашение Австралийского Союза в первый день нового века объединило национальные и имперские торжества. В конкурсе эскизов национального флага, в котором участвовало 32 тыс. проектов, приз поделили между собой пять человек, поместив британский флаг в углу Южного Креста, хотя британский Юнион Джек оставался государственным флагом до 1950 г. Герб, который держат кенгуру и эму, тоже ожидал утверждения до 1908 г.; после 1912 г. на его фоне появились две ветки акации. Сначала команда по крикету «Тест», а затем другие спортсмены выбрали в качестве национальных цвета эвкалипта и акации — зеленый и золотистый.
Австралийская флора и фауна были популярными декоративными мотивами в период создания федерации, при этом на первое место вышла акация, в которой виделся австралийский эквивалент канадского клена. Золотистую акацию дополняли золотым руном, золотой пшеницей, золотой рудой и золотым сердцем народа. По мнению организации «Лига Дня акации», она символизировала «дом, страну, родство, солнечный свет и любовь». Но несколькими годами ранее в рамках целенаправленного укрепления связей с империей был введен День империи. Национализм и империализм перестали быть соперниками. Можно было, как Альфред Дикин, быть «независимым австралийским британцем».
Британия наделила независимую Австралию некоторыми собственными имперскими функциями, передав свою часть Новой Гвинеи, Папуа, Австралийскому Союзу в 1902 г. Южная Австралия поступила так же с Северной территорией в 1911 г. Тем временем федеральные парламентарии выбрали место для столицы государства на травянистой равнине предгорий между Сиднеем и Мельбурном, а члены кабинета рассмотрели различные названия для будущей столицы: Уэттл-Сити («город акации»), Эмпайр-Сити («город империи»), Ариэн-Сити («арийский город»), Ютония («утопия»). В конце концов они остановились на слове из языка местных аборигенов — Канберра. Американский архитектор Уолтер Барли Гриффин выиграл конкурс на проектирование столицы. Он замыслил построить город-сад с широкими проспектами, соединяющими его правительственный и гражданский центры, с концентричным размещением жилых пригородов, расположенных в лесных заповедниках и парках. Но чиновники помешали воплощению замысла, который еще не был завершен к 1920 г., когда полномочия были переданы комитету. Мельбурн — монумент торговому империализму XIX в. — оставался временной столицей государства в течение первой четверти ХХ в.
Австралийская нация формировалась под влиянием страха перед вторжением и обеспокоенности за чистоту расы. И не что иное, как женское тело, сомкнуло на себе обе эти тревоги. Мужчины-националисты отвернулись от досаждавших им иностранок и обратились к своим собственным женщинам как воплощению безопасности, поскольку все доктрины расовой чистоты независимо от степени их научности в конечном счете строились на женском целомудрии. Женщины привносили в эту общую обеспокоенность свою материнскую концепцию гражданства, в которой эмансипация от мужской тирании выступала как необходимое условие решающего участия женщин в делах государства-нации. Личная и физическая чистота женщины, таким образом, служила дополнительным условием ее приобщения к гражданскому статусу, например к предоставлению законами Австралийского Союза 1902 г. избирательных прав всем белым женщинам. Но те же самые законы лишали права голоса аборигенок, которых считали лишенными как самостоятельности, так и способностей к участию в делах государства. Некоторые феминистки выражали сожаление по поводу такого рода фаустовского договора, точно так же они критиковали и манеру обращения с аборигенками, которые являлись объектом сексуального рабства в особенно открытой и агрессивной форме. Уязвимость женщин-аборигенок перед белыми мужчинами-хищниками и лишение их права на собственных детей считались именно теми инструментами, с помощью которых создавалась «Белая Австралия». Дм белых женщин-феминисток все это было нестерпимым преступлением перед самим институтом материнства. И снова материнское гражданское сознание вступало в противоречие с мужским национализмом, провозглашенным «Бюллетенем», когда в 1906 г. он сменил девиз «Австралия для австралийцев» на «Австралия для белого человека».