бщей цели, характерное для 1914 г., не вернулось даже после успешного отражения австралийским корпусом последнего немецкого наступления и последовавшего затем решительного наступления под командованием собственного генерала Джона Монаша.
День заключения перемирия в конечном счете стал Днем памяти, но памяти чего? Жертвы во имя империи и защита свободы — это все, что смогли придумать современники, пересказывая истории о жестокостях Германии в оккупированной Бельгии и рисуя Германию как военизированное государство, склонное к мировому господству. Некоторые историки задним числом усомнились в изначальных намерениях и могуществе Германии. Она не искала войны, утверждали ревизионисты, она напала только тогда, когда могущественный союз стал угрожать ей нападением с обеих сторон. Германия в своих устремлениях не заходила столь далеко, чтобы ставить себе задачу поглощения Британской империи, а ее суровая борьба за выживание далеко превосходила возможности страны. Германия была не более деспотична, чем Россия, и ее представления о свободе, ради которых стоило воевать, мало чем отличались от методов союзников.
А если так, то была ли это война Австралии? Сейчас, когда Австралия удалилась от Британии и Европы, становится все труднее понимать, почему прежнее поколение австралийцев готово было преодолевать полмира, чтобы сражаться с далеким врагом. Мы забываем, что многие австралийцы верили в опасность, угрожающую Британии, и объединились для того, чтобы ее поддержать, исходя из понимания своей этнической общности, а не только из собственных интересов. Героизм анзаков теперь вспоминается во время поездок во Францию и в Бельгию, а также в Турцию, где на когда-то вздыбленных войной, а сегодня приглаженных ландшафтах единственной отметиной остаются стройные ряды могил. Почти в каждом австралийском городе и поселке есть памятник, а выбитые на камне имена подтверждают, что их носители действительно существовали, причем отличительная черта австралийских мемориалов состоит в том, что на них перечисляются не только погибшие, но и выжившие в войне. Чаще всего мемориал представляет собой обелиск или фигуру одинокого диггера на пьедестале, обычно рядового со склоненной головой и перевернутой винтовкой. Австралийскую молодежь учат разбираться в том, какие страны воевали, но гораздо меньше рассказывают о том, какими чувствами руководствовались воюющие.
Эти мотивы проявились на Парижской мирной конференции, где победители делили плоды победы. Хьюз присоединился к Франции, требуя карфагенского мира — наказания для Германии настолько сурового, что оно могло лишь вывести из равновесия мировую экономику и отравить международные отношения. Он спорил с Соединенными Штатами Америки, выступавшими за замену старого имперского порядка системой либерального интернационализма, которая должна была включать свободу торговли, национальное самоопределение и разрешение противоречий с помощью Лиги Наций. Он нанес оскорбление Японии, выразив несогласие с провозглашением расового равенства в Уставе Лиги Наций. Он настойчиво добивался от Британии сохранения за Австралией контроля над Новой Гвинеей. В конце концов была создана специальная категория подмандатных территорий, чтобы обеспечить управление этой бывшей германской колонией как «неотъемлемой частью» Австралии, полностью контролирующей ее торговлю и иммиграционные порядки.
Существенную роль сыграла подаержка Британии. Она помогла Австралии сохранить Новую Гвинею; без нее Японии не отказали бы в северных островах21. В своей публичной конфронтации с Соединенными Штатами Америки Хьюз смог занять возвышенную позицию брутального реализма. «Я представляю шестьдесят тысяч погибших», — сказал он идеалистически настроенному президенту Вильсону. В частных прениях с Британией он вполне мог упомянуть, что хотя государственный долг Австралийского Союза равен 350 млн ф. ст. и половина его принадлежит Лондону, масштабы людских потерь и долгов Британии гораздо больше. Хьюз видел главную цель войны в том, чтобы сохранить империю, от которой зависела безопасность его страны. На мирной конференции его задача заключалась в том, чтобы Британия оставалась империей. Он стремился обрести более значительную роль в делах империи, получив непосредственный доступ к британскому правительству (ему удалось добиться отмены взаимодействия через генерал-губернатора и министерство по делам колоний) и установив собственное представительство в Париже.
Он хотел более тесной координации в имперских делах, но другие доминионы — Канада, Южная Африка, а после 1921 г. и Ирландия — были против. Их связи с Британией постепенно исчезали, в то время как Хьюз с его навязчивыми методами агрессивной зависимости держался за них. Более того, прикрываясь империей, он мог откровеннее отстаивать позицию расовой исключительности и более дерзко игнорировать чувства Японии, чем это делали другие англоговорящие государства Тихого океана. Соединенные Штаты Америки, Канада и Новая Зеландия также ограничивали иммиграцию из азиатских стран, но никто не декларировал свои предрассудки столь провокационным образом, как малонаселенный островной континент на юге.
Внутри страны такая напористая лояльность породила глубокие разногласия. Непосредственным политическим следствием первого референдума по вопросу о всеобщей воинской повинности стал раскол Лейбористской партии. В конце 1916 г. Хьюз увел своих сторонников с собрания федеральных парламентариев; в начале 1917 г. он объединился с группами, не имевшими связей с лейбористами, и образовал Национальную партию, которая через четыре месяца выиграла федеральные выборы. Такие же расколы свалили лейбористские правительства в Новом Южном Уэльсе и Южной Австралии. Преданное своими лидерами, оказавшееся под градом упреков в неисполнении национального долга, лейбористское движение на какое-то время обратилось к воинственной классовой риторике прямого действия. Даже когда умеренные лейбористы восстановили контроль над партией на федеральном уровне, они не смогли вернуть себе прежнюю инициативу. В течение четверти века после 1917 г. лейбористы оставались в оппозиции, за исключением двух бедственных лет в период Великой депрессии.
Те, кто покинул Лейбористскую партию, назвали себя националистами, и нация, к которой они себя относили, была верна империи. Их чувства, радости и вера были связаны с их исторической родиной. Усилившаяся во время споров о всеобщей воинской повинности сектантская неприязнь подтвердила, что протестанты сильны в своих религиозных предрассудках, тогда как католики держались в стороне от новых форм государственных церемоний: их церковь не участвовала в послевоенном Дне памяти анзаков, и ее представители отсутствовали при закладке в Канберре национального военного мемориала в 1929 г. Гендерное разделение на защищающих и защищаемых также сохранялось, усугубляя агрессивные черты, свойственные мужчинам и подчеркивая уязвимость женщин. Те 60 тыс. человек, которые пали на службе империи, в глазах консерваторов и мужчин-протестантов освятили ориентацию на лояльность ей, хотя повзрослевшая в войне нация стала в целом более уязвленной и все меньше испытывала уверенность в своей способности пойти на эксперимент независимости.
Билли Хьюз, воинственный премьер-министр от лейбористов, расколол свою партию во время Первой мировой войны, когда он выступил за введение всеобщей воинской повинности. На фотографии «маленький диггер», как его называли, на плечах солдат в конце войны (Национальная библиотека Австралии)
Иногда войну рассматривают как регенерирующую силу, как своего рода австралийский лесной пожар, который гальванизирует энергию, сжигает накопившиеся, устаревшие привычки, открывает дорогу новому, интенсивному развитию. Первая мировая война не принесла национального возрождения. Она убивала и калечила. Она оставила бремя долгов, которое увеличивалось по мере выплат ветеранам и вдовам погибших воинов; даже в разгар Великой депрессии начала 1930-х годов пенсии за участие в войне получало больше австралийцев, чем было охвачено системой социального обеспечения. Это далеко не способствовало укреплению приверженности общим интересам и приводило к ослаблению чувства долга: жить одним сегодняшним днем — таков был всеобщий ответ на затянувшиеся испытания. Война не уменьшила, а увеличила иждивенчество, обострила предрассудки, усугубила разногласия.
Нажив политический капитал на своих подвигах во время Парижской мирной конференции, Хьюз предстал перед электоратом в конце 1919 г. в образе заслуженного вояки — «маленького диггера», — и ему удалось обеспечить большинство Националистической партии в парламенте. На следующих выборах, которые состоялись через три года, он столкнулся с более значительной оппозицией. Возникла Аграрная партия, представлявшая недовольных фермеров, а городские предприниматели, в свою очередь, стали обнаруживать признаки усталости от действия введенного Хьюзом нечеткого режима государственного контроля за бизнесом. В результате националисты утратили свое большинство в парламенте и в начале 1923 г. скинули Хьюза и создали коалицию с Аграрной партией.
Новый премьер-министр от партии националистов Стэнли Брюс и его заместитель от Аграрной партии Эрл Пейдж занимали свои посты до конца десятилетия. Они были малоподходящей друг другу парой: первый происходил из семьи видных мельнбурских бизнесменов, получил образование в Англии, второй — эксцентричный сельский доктор из Нового Южного Уэльса. Их сторонники надеялись, что новые руководители смогут использовать эффект новой метлы, чтобы вымести все те несуразности, что понаделал маленький бесенок — их предшественник. Однако им это не удалось. Основные направления государственной политики были определены слишком жестко, а проблемы оказались трудноразрешимыми.
Хьюз стремился восстановить потенциал страны, оставаясь в рамках империи. Он надеялся на Британию как на рынок сбыта сырья, рассчитывал на импортозамещение путем расширения обрабатывающих отраслей местной промышленности, стремился к государственным мерам по стимулированию роста численности населения и к государственному регулированию уровня жизни. Однако без соответствующего роста производительности эти протекционистские механизмы лишь увеличивали затраты производителей. Значительное расширение протекционистских тарифов в конце войны способствовало появлению Сельской партии, в то время как интересы городского бизнеса требовали, чтобы Брюс урезал государственные расходы и уменьшил регулирование. Эти ожидания оказались тщетными. Правительство Брюса — Пейджа усилило помощь поставщикам сырьевых товаров. Вместо того чтобы свернуть государственные расходы, оно увеличало их. Новая администрация замкнулась на политике «протекционизма по всем направлениям».