Брюс — единственный бизнесмен, который успешно превратился в политика национального масштаба. Демонстрируя понимание эффективности громких фраз, он объяснял элементы своей политики на имперской конференции в 1923 г., используя броскую аллитерацию: «Развитие империи зависит от трех вещей: мужчин, денег и рынков»22. Мужчины из Британии были нужны Австралии, равно как женщины и дети, чтобы заполнять просторы страны, но больше всего чувствовалась необходимость в мужчинах, способных сделать австралийские земли производительными. И в это десятилетие британское правительство оказало финансовую поддержку новой волне иммигрантов, превысившей 200 тыс. человек. Деньги требовались от британских инвесторов, чтобы правительство Австралии могло воплотить в жизнь необходимые проекты развития и австралийские производители получили возможность расширить свой потенциал. Австралийский Союз и штаты, координируя свои займы, в 1920-х годах обратились к Лондонскому Сити и заняли еще 230 млн ф. ст. Рынки были необходимы для сбыта растущего производства сырьевых товаров — Британия оставалась главным потребителем австралийской шерсти и пшеницы, а также молочной продукции, мяса, фруктов и сахара.
Политика ориентировалась на расширение сельского хозяйства. Когда приглашали иммигрантов из Британии, искали тех, кто будет работать на земле. Делая займы, финансисты в государственном казначействе говорили о прокладке железных дорог в новые районы сельскохозяйственного производства, о проектах орошения, школах, больницах и других усовершенствованиях, связанных с освоением земель. Возвратившимся военнослужащим оказывали помощь главным образом путем предоставления им собственных ферм. Таким образом правительство расселило 40 тыс. диггеров. Правительственные схемы организации торговли были рассчитаны на то, чтобы убедить британского потребителя покупать австралийское масло. Научный институт Австралийского Союза усиленно изобретал средства борьбы с вредителями и занимался улучшением пород скота. Ставшее популярным выражение «безграничная Австралия»23 указывало на источник изобилия — землю, которой для полного расцвета нужен только труд и капитал. Само слово «развитие» в 1920-х годах было синонимом освоения земель и связанных с этим работ, финансируемых государством.
Более плотное расположение поселений возродило йоменский идеал самодостаточности. Некоторые из новых ферм возникали на окраинах заселенных земель, сложившись в пшеничный пояс в глубине Западной Австралии, а вырубка густых лесов на юго-западе этого штата давала земли для развития мясо-молочного хозяйства. С другой стороны континента сельскохозяйственные угодья врезались обширными полосами в пастбища, вытесняя скотоводов дальше в глубь материка. Семейная ферма превратилась в основную ячейку первичного производства и самой сельской жизни.
Таким фермерам в основном хватало собственных рабочих рук (хотя в числе иммигрантов, которым была оказана государственная поддержка, насчитывалось 20 тыс. сельскохозяйственных рабочих), но вместе с тем они были связаны с рынком через участие в коммерческих предприятиях, требовавших немалых вступительных взносов, и зависели от наличия сельскохозяйственной техники, удобрений и других ресурсов. Многие из них оказались в больших долгах, пока они расчищали землю, чтобы сделать ее пригодной для производственных нужд. Это было неблагоприятным обстоятельством, поскольку и в Европе фермеры пришли в себя после войны и вместе с производителями из Нового Света стали бороться за рынки сбыта. В конце десятилетия цены перестали расти, и увеличивавшаяся неудовлетворенность фермеров укрепила позиции Аграрной партии.
Эти трудности увеличили отток сельского населения в города, которые быстро разрастались (Сидней прошел миллионную отметку в 1922 г., Мельбурн — в 1928 г., и в сумме их жители составляли в это время более трети населения страны) и поглощали значительную часть новых инвестиций. Почти половина частных капиталовложений в это десятилетие была потрачена на строительство жилых домов, а бремя государственных расходов увеличилось за счет обеспечения возникающих пригородных зон транспортом и коммуникациями. Процесс благоустройства, в свою очередь, поддерживал разнообразные отрасли промышленности. Сделки с недвижимостью дали новый толчок финансовому сектору. Строительство, обслуживание и приобретение обстановки для новых домов стимулировала создание кирпичных заводов, лесопилок, производство труб, красок, оборудования для текстильных фабрик, мебели.
Шоссейные дороги и городские улицы заполнились автотранспортом, и к 1929 г. по количеству частных автомобилей Австралию превосходили только Соединенные Штаты Америки, Канада и Новая Зеландия. Новые электросети позволили австралийским фабрикам наладить выпуск бытовых приборов: если лишь немногие еще могли похвастаться электрической плиткой или холодильником, то большинство все же располагало утюгом, пылесосом и радиоточкой. С появлением облегчающих труд приборов возникли большие возможности для отдыха и проявилась тенденция оснащать свое жилище современными и удобными вещами. Сигареты сменили трубку, бороды уступили место чисто выбритым подбородкам, а длинные юбки превратились в легкие платья.
Австралийцы к этому времени читали запоем. «Садились кругом у камина, — вспоминала одна читательница свое детство в начале ХХ в., — не было ни радио, ни телевизора, только чтение всей семьей, кругом у камина, и книги. И мы читали и читали каждый вечер». В межвоенную эпоху австралийцы стали также активными слушателями. Радио появилось как красивый предмет мебели для гостиной, а первые радиопередачи воспринимались как публичное мероприятие; но по мере распространения радио его стали слушать, оставаясь наедине с приемником. Появление звука оживляло образный мир кинематографа. Точно так же автомобиль возродил романтику путешествий, освободив автомобилиста от оков расписания движения транспорта; а возможность разогнаться на «открытой дороге» давала ощущение удобства и свободы. Из мелькающих образов современности и синкопированных звуков удовольствий утвердилось представление о 1920-х годах как о времени роста и обновления, избавления от тягот войны.
Однако не все обстояло так просто. С возвращением солдат домой стало не хватать рабочих мест. Если в начале 1920-х на рынке труда отмечалось улучшение, то с ростом механизации потребность в неквалифицированной рабочей силе упала, и в оставшуюся часть десятилетия безработица составляла более 5 %. Разнорабочие, не имевшие гарантированной занятости и государственной поддержки в случае потери работы, оказывались вне новых форм потребления. Более многочисленные и сплоченные группы рабочих, занятых ручным трудом в жизненно важных отраслях промышленности, в частности горняки и моряки торгового флота, были более способны к выражению своего недовольства создавшимся положением, и волна трудовых конфликтов на долгие послевоенные годы парализовала экономику страны. Дополнительное напряжение вызвало требование бывших военнослужащих отдавать им предпочтение при трудоустройстве перед членами профсоюза. Нередко именно демобилизованные солдаты-добровольцы были готовы добиваться своего без всякой очереди и становились штрейкбрехерами. В ряде имевших тогда место столкновений бывшие солдаты Австралийских имперских вооруженных сил нападали на радикально настроенных демонстрантов. Неслучайно само название их организации — Имперская лига возвратившихся солдат и моряков Австралии — свидетельствовало о традиционной лояльности.
Самой распространенной причиной схваток был красный флаг, известный символ рабочего движения, теперь ассоциировавшийся с коммунистической революцией. Захват большевиками власти в России в конце 1917 г. вызвал восстания и в других странах, а затем привел к созданию Коммунистического Интернационала, призывавшего рабочих всего мира объединиться в борьбе против правящего капиталистического класса, а колониальные народы подняться против хозяев-империалистов. Хотя только что образованная Коммунистическая партия Австралии была малочисленной, само ее существование бросало вызов консервативным силам. Ассоциации с русскими большевиками вызывали в умах представление об угрозе иностранного заговора, возглавляемого не имевшими корней и вечно недовольными евреями, желавшими навязать Австралии чуждые деспотические порядки.
Несмотря на то что в 1924 г. Австралийская лейбористская партия категорически отвергла предложение об объединении со стороны Коммунистической партии, Националистическая партия использовала свои связи в профсоюзах для превращения национальных выборов 1925 г. в крестовый поход против коммунистов а, одержав победу, затем предприняла новые уголовные преследования в отношении самих профсоюзов. В 1920-х годах лозунг «красной угрозы» заменил предупреждение о «желтой опасности» в качестве источника неминуемых бед. Более того, отказ России от продолжения войны против Германии возродил воспоминания о плебисците в связи с военным призывом и о неисполнении электоратом национального долга. Можно ли верить таким непостоянным избирателям? Консерваторам казалось, что и саму демократию, возможно, следует трактовать в зависимости от того, насколько она выступает в защиту Бога, Короля и Империи. Бывшие офицеры Австралийских имперских вооруженных сил сформировали тайною армию, готовую к немедленному выступлению в случае необходимости.
Все это происходило рядом с танцевальными залами и пляжами. Приготовленные националистами предвыборные плакаты, изображавшие брутального вида казаков, стреляющими в австралийских отцов семейств, матерей и детей, спасающихся бегством из горящей церкви, воспринимались как кошмарный сон, никак не связанный с реальной жизнью страны. Сурового вида мужчины из тайной армии, проводившие свои тренировочные занятия под покровом темноты, держали свои дела в строгом секрете. Увечные ветераны не любили жаловаться на свои несчастья, а уцелевшие на войне диггеры едва находили общий язык с теми, кто не был на фронте, и только в старости ветераны смогли наконец нарушить свою стоическую замкнутость. Лишь оказавшись на безопасном расстоянии от всех этих событий, у людей проснулся интерес к военной истории Австралии, который носит сейчас более позитивный характер, вызывая меньше споров о причинах и последствиях и уделяя большее внимание человеческому измерению истории.