В 1980-х годах периодически вспыхивавшие политические скандалы подрывали доверие к правительству. В Квинсленде, где Бьелке-Петерсен до 1987 г. не признавал никаких законов, кроме собственного мнения, взяточничество и коррупция не знали пределов. Премьер от лейбористов в Западной Австралии настолько расплодил кумовство, что штат стали называть «Западная Австралия Инкорпорейтед». Сделки на льготных условиях для приближенных стали обычным стилем жизни в Новом Южном Уэльсе, замешанным в этом оказался даже судья Верховного суда. К концу десятилетия чередой королевских комиссий некоторые из виноватых в таком положении дел были отправлены под суд. За решеткой оказались комиссары полиции, министры и один премьер.
Публицисты предупреждали о «растущем недоверии к правительству и государственному управлению и разочаровании в них», что угрожало «кризисом цинизма». Они наблюдали отступление от приверженности общественному благу и считали, что пропасть между народом и его представителями настолько увеличилась, что стала угрожать законности политических институтов. Критики отмечали, что в политическом размежевании нет ничего нового и это не является особенностью данной страны. Они отмечали, что падению доверия к политикам соответствует снижение доверия к адвокатам, врачам и представителям других профессий. Но роль правительства настолько глубоко встроена в историю Австралии, что потери здесь ощущаются весьма остро.
Социологические опросы, касавшиеся веры в честность и этические нормы в различных сферах деятельности, выявили одну из них, рейтинг которой оказался ниже, чем у политиков, — это журналистика. Австралия отличалась поразительной концентрацией собственности на средства массовой информации, и к концу 1980-х годов медиамагнаты — Керри Пакер и Руперт Мёрдок — были самыми богатыми людьми в Австралии (хотя Мёрдок был так называемым отсутствующим собственником, став гражданином США, что было условием расширения там его бизнеса). Игнорировать их мог только безрассудный политик. Когда правительство Хоука отменяло ограничения на концентрацию собственности на средства массовой информации, один из членов кабинета спросил премьер-министра: «Почему вам просто не рассказать, что нужно вашим друзьям?» Задачей СМИ, по общему мнению, было следить за действиями правительства, чтобы избиратели могли привлечь к ответственности своих представителей. Теперь медиамагнаты были непосредственно заинтересованы в действиях власти, касающихся всех вопросов их деятельности.
Хотя социологические опросы в их отношении не проводились, герои спорта пользовались гораздо более широким признанием. Вслед за богатым уловом золотых медалей в Мельбурне на Олимпийских играх 1956 г. последовало нарастающее разочарование результатами последующих игр. Правительством был создан институт спорта, тративший миллионы долларов на каждую медаль. Вложение государственных средств принесло хорошие дивиденды на Олимпиаде в Сиднее в 2000 г. Это был вид деятельности, где слово «элита» имело положительный оттенок, а победа в международных спортивных соревнованиях стала показателем благополучия страны. Самым прославленным спортивным событием 1980-х годов стало завоевание Аланом Бондом Кубка Америки — приза, предназначенного для богатых людей, располагающих средствами, чтобы ходить на двенадцатиметровых яхтах. Боб Хоук впал в такую эйфорию, что выступил на телевидении, призвав руководителей дать выходной своим работникам.
Спорт был одним из видов большого бизнеса. В 1977 г. телевизионная сеть Керри Пакера оплатила услуги ведущих игроков в крикет, нарядила их в броские одежды и превратила спокойную игру в яркое представление. И другие спортивные правила вскоре отступили перед аналогичными соображениями коммерческой необходимости. Спортивные игры стали медийным продуктом, клубы превратились в корпорации, герои спорта становились знаменитостями. Разница между любителями и профессионалами когда-то утверждала превосходство добровольного участника над наемником, удовольствия над вознаграждением. Теперь профессионализм стал синонимом успеха, а кумиры спорта — жертвами обвинений в употреблении допинга, договорных матчах и сексуальной распущенности.
Таковы были развлечения в продолжавшей процветать стране. При всех стрессах, связанных с экономическими реформами 1980-х и 1990-х годов, Австралия оставалась богатой страной. Люди жили дольше, были лучше образованны, приобретали больше имущества и больше времени уделяли досугу. Некоторую тревогу вызывала пропасть, разделявшая тех, кому удалось воспользоваться новыми возможностями, и тех, кто этого сделать не сумел. Чтобы не отставать, приходилось больше и напряженнее работать и больше беспокоиться о семье. Отставание усиливало недовольство и вызывало меньше сочувствия. Международные обследования свидетельствовали о том, что австралийцы были настроены более оптимистично, чем граждане других развитых стран, поскольку они сохранили веру в будущие возможности, но социальные опросы выявляли широкое распространение ностальгии по более простому, более беззаботному прошлому. Процесс национального обновления, адаптировавшего Австралию к преобразованиям в международном сообществе, также вызывал опасения по поводу утраты собственного своеобразия.
Когда закончился продолжительный подъем, в стране было 13,5 млн жителей, в первые годы нового века — уже 20 млн. Тасмания и Южная Австралия находились в состоянии застоя, Квинсленд и Западная Австралия развивались более быстрыми темпами, но концентрация населения в юго-восточной части континента продолжалась. В Сиднее с пригородами насчитывалось более 4 млн жителей, а Мельбурн приближался к этому уровню. Золотой берег Квинсленда, как магнит, притягивал вышедших на пенсию южан, и к концу века через Брисбен протянулся «коридор» с населением 2,4 млн человек.
Более одной пятой населения Австралии были родом из других стран — больше, чем в Канаде, США или любом другом переселенческом обществе. Большинство мигрантов направлялись в Сидней и Мельбурн — возникал контраст между преобладанием европейцев в маленьких городах и космополитической атмосферой двух крупных городов. Мельбурн больше привлекал послевоенных мигрантов из Южной и Восточной Европы, принял многих из 225 тыс. вьетнамцев, поселившихся там после 1975 г., а также другие группы неевропейских мигрантов, а Сидней притягивал вновь прибывших из Восточной и Юго-Восточной Азии, с Ближнего Востока, из Латинской Америки и островных государств Тихого океана. Увеличивался также контраст между смешанным расселением мигрантов в Мельбурне и разраставшимися анклавами отдельных мигрантских общин в Сиднее.
Мультикультурализм — и слово, и понятие оставались расплывчатыми и спорными. Его сторонники превозносили богатство и разнообразие культурных традиций, толерантность и плюрализм мультикультурной нации. Традиционные националисты акцентировали внимание на своеобразии отдельных групп и усилении различий. Приглушаемая двухпартийной поддержкой мультикультурализма правительствами Фрейзера и Хоука, эта полемика периодически выливалась в ожесточенные споры. В 1983 г. историк Джеффри Блейн подверг сомнению принцип недопущения дискриминации, заявив, что уровень иммиграции из Азии превышал уровень приятия ее обществом. Уязвленный обвинениями в расизме, он в ответ выдвинул доводы о том, что правительство проводило политику «капитуляции Австралии» и что мультикультурализм превращает Австралию в «нацию племен». В конце 1980-х годов Джон Говард снова заговорил о слишком высоком уровне миграции из Азии и критиковал мультикультурализм как «бесцельную, сеющую рознь» политику.
Ни один из этих эпизодов не прояснил значения мультикультурализма. Наоборот, они показали, что культура не более чем эвфемизм, за которым кроется понятие расовых различий. Сторонники этого направления концентрировали все внимание на «азиатизации», а критики отклоняли всякое дальнейшее обсуждение, обвиняя их в том, что они хотят вернуться к концепции «Белой Австралии», и предупреждали о том, что таким образом они нанесут ущерб национальной репутации. И то и другое мнения находили живой отклик в соседних странах Юго-Восточной Азии. Демагогам, вещающим по радио и представляющим Партию единой Австралии, оставалось черпать аргументы из кладезя слепой приверженности идеям мультикультуризма. Однако лидеры мало помогали в этом. Они рисовали прежнюю Австралию как «остров предрассудков», возродившийся к жизни только благодаря усилиям нового послевоенного поколения, которое избавилось от гнета монокультуры. Настаивая на единстве нации, в основе которого лежит многообразие культурной практики как определяющая черта, они свели на нет эту и без того расплывчатую концепцию. Они подвергали критике существовавший ранее порядок, но при этом не могли объяснить, каким образом произошла трансформация. Не признавали того факта, что она имела мирный характер и что Австралии удалось избежать возобновления этнической вражды, то и дело вспыхивавшей в других районах мира. Таким образом, они оказались апологетами изолированности, которую сами же и порицали.
Интеграция новоприбывших — логическая закономерность жизни общества поселенцев, а в Австралии она выражена особенно сильно. Мультикультурализм выполняет функции политики заселения в стране, которая продолжает ежегодно принимать около 100 тыс. постоянных поселенцев (а также более 4 млн туристов, 200 тыс. командированных и 100 тыс. студентов) со всего мира. Отход федерального правительства от идей мультикультурализма после 1996 г. не изменил этой закономерности, и к 2001 г. Говард сам стал публично заявлять о поддержке мультикультурализма. На вопрос, почему он изменил свое мнение, он ответил просто: «Надо принимать жизнь такой, как она есть».
В течение 200 лет Австралия наращивала численность населения страны за счет приглашения поселенцев из-за океана, и вот впервые раздался голос, призывающий к сдерживанию притока иммигрантов. Это был голос сторонников охраны окружающей среды. Окончание долгого периода экономического бума совпало с расширением наших знаний о цене развития. Величайший триумф послевоенного периода оказался иллюзией. Власти района Сноуи-Маунтинс повернули течение рек с юго-восточного побережья для орошения долины Риверайны и отравили солью ее почвы; на реке Орд, протекающей по северо-западному побережью, была сооружена плотина, но зараженная насекомыми вода погубила большую часть урожая; государственная научная организация объявила биологическую войну кроликам, но выжившие в ней особи вернулись, и борьба за пастбища возобновилась. Утрата веры в способность управлять экономическим ростом сопровождалась не меньшими сомнениями в возможностях научного контроля за природой.