После окончания Первой мировой войны в Европе набирали силу движения и идеология тоталитарной и авторитарной направленности. В 1922 г. Муссолини пришел к власти в Италии; Сталин шел по пути создания режима абсолютной власти в Советском Союзе; в 1933 г. нацизм победил в Германии. Падению престижа либеральной демократии, в экономическом плане основанной на капитализме, способствовал и мировой экономический кризис. Капитализм, провозглашавший равенство возможностей и изобилие, провалился в «черную дыру», из которой, как казалось, ему не выбраться. Вместо лучшей жизни он нес собой обнищание, безработицу и отчаяние.
Идеологи тоталитаризма видели в либеральной демократии с ее партиями и, на первый взгляд, ненужной политической борьбой, приводившей к разделению государственного организма, такой режим, который был неспособен найти пути выхода из кризиса. Казалось, что эпоха капитализма и либеральной демократии осталась в прошлом.
В Бразилии в 1920-е гг. возник ряд небольших фашистских организаций. Наиболее отчетливо выраженное движение данной направленности возникло в 1930-е гг., когда в октябре 1932 г. Плиниу Салгаду и некоторые другие интеллектуалы создали в Сан-Паулу партию «Бразильское интегралистское действие» (ВИД — Ação Integralista Brasileira, AIB). Интегрализм рассматривался как национальная доктрина, наполнение которой было связано в большей степени с культурой, чем с экономикой. Интегрализм открыто выступал против финансового капитализма и стремился установить государственный контроль над экономикой. Но основной пафос этой доктрины сводился к осознанию духовной ценности нации, которая должна была базироваться на объединяющих принципах: девизом партии стал лозунг «Бог, родина, семья».
В вопросе об отношениях общества и государства интегрализм отрицал плюрализм политических партий и индивидуальное представительство. «Интегральное государство» должно было учреждаться вождем нации; в его состав должны были входить созданные по профессиональному принципу представительные органы и культурные учреждения.
Своими врагами интегралисты считали либерализм, социализм и международный финансовый капитализм, находившийся, по его мнению, в руках евреев. Интегрализм активно использовал ритуалы и символы, такие как культ личности вождя нации, церемониал приема в члены партии, парады «зеленорубашечников», прикреплявших к петлице значок с буквой «сигма»[128].
Своих руководителей общенационального и регионального уровня интегралистская партия черпала из числа профессионалов из городского среднего класса и в меньшей степени — из числа военных. Интегрализм вовлек в свои ряды значительное число сторонников. По самым скромным подсчетам, в период наивысшего подъема движения (конец 1937 г.) их количество насчитывало от 100 тыс. до 200 тыс. человек, что было совсем немало, учитывая характерный для того периода низкий уровень политической мобилизации.
В 1930-е гг. интегралисты и коммунисты сошлись в смертельной схватке. Между тем, у обеих партий были и точки соприкосновения: критика либерального государства, признание необходимости единственной партии, культ личности вождя. Поэтому не случайно среди членов обеих партий происходила определенная циркуляция, связанная с переходом из одной организации в другую.
Вместе с тем истоки войны между двумя группировками коренились отнюдь не во взаимном недопонимании. В действительности каждая из партий ставила себе на службу абсолютно разные общественные настроения. Интегралисты основывали свое движение на консервативных ценностях, таких как семья, национальные традиции, католическая церковь. Коммунисты апеллировали к революционным по своей сути программам и концепциям: классовой борьбе, критике религии и религиозных предрассудков, национальному освобождению, которое может быть достигнуто путем борьбы против империализма и в результате проведения аграрной реформы. Наличие столь разных подходов к перекройке общественных отношений было более чем достаточной причиной для антагонизма между обоими движениями. Кроме того, они отражали и те противоположные позиции, которые занимали их европейские вдохновители: фашизм, с одной стороны, и советский коммунизм — с другой.
В Бразилии 1930-х гг. завоевало позиции авторитаристское течение, которое было окрашено в несколько иные тона, но зато было более эффективным. Трудности в деле создания классовых организаций, в формировании ассоциаций, осуществлявшие представительство, и партий сделало авторитарные методы решения проблем привлекательными не только для консерваторов, но и для либералов и левых. Левые пытались увязать либерализм с господством олигархий; исходя из этого, они не придавали большого значения так называемой формальной демократии. Укреплению подобных взглядов способствовали и сами либералы: они боялись социальных реформ и соглашались прервать «игры в демократию» (либо даже сами инициировали это прекращение) всякий раз, когда казалось, что последней угрожают подрывные силы.
Логичным образом авторитарное течение восприняло концепцию консервативной модернизации, т. е. взяло на вооружение идею, согласно которой в такой разобщенной стране, как Бразилия, именно государству следует стать для нации организующим началом, чтобы в рамках существующего строя продвигать экономическое развитие и достижение всеобщего благосостояния. В рамках подобной траектории, по мнению сторонников этого течения, авторитарное государство смогло бы покончить с социальными конфликтами, межпартийной борьбой, эксцессами свободы самовыражения, которые способствовали лишь ослаблению страны.
У авторитарных течений и тоталитаристского интегрализма имелись и общие черты. Интегрализм стремился добиться своих целей посредством партии, которая мобилизовала бы недовольных и штурмом захватила бы власть. Авторитарное же течение не делало ставку на партию, зато уповало на государство; оно не верило в широкую мобилизацию всего общества, но полагалось на прозорливость отдельных политиков. В конечном счете фашистская доктрина привела бы государство к кризису, а авторитарный этатизм — к его укреплению. «Авторитаристы» действовали изнутри самого государства; в наивысшей степени их влияние воплотилось в деятельности руководства вооруженных сил.
Весь период 1930–1945 гг. стал временем укрепления армии, особенно сухопутных войск. Это выражалось в росте их численности, в постоянном совершенствовании воинского снаряжения и в завоевании армией авторитета. Перед лицом армии теряли свои позиции военизированные подразделения штатов. Между тем, в первые месяцы после революции 1930 г. армия отнюдь не представляла собой сплоченную силу. Причиной тому был не только тенентизм; проблема заключалась в активной деятельности многих членов высшей армейской иерархии, которые симпатизировали Старой республике[129]. Сам же военный лидер революции имел всего лишь звание подполковника; чуть больше чем за год ему следовало присвоить три воинских звания, чтобы привести его к генеральскому чину. Революция 1932 г. способствовала очищению армии. В том году 48 офицеров, из них 7 генералов, были высланы. В конце 1933 г. 36 из 40 генералов, находившихся на действительной военной службе, получили продвижение по службе от нового правительства.
Тем самым консолидировалась преданная Жетулиу Варгасу группа военных, в которой выделялись два персонажа: Гоис Монтейру и Еурику Гаспар Дутра. Гоис Монтейру разрабатывал политику вооруженных сил, а Дутра был ее основным исполнителем. После 1937 г. они оба «монополизировали» высшие посты в армии. Гоис возглавлял Главный штаб с 1937 по 1943 г.; Дутра был военным министром с 1937 по 1945 г., в 1945 г. он оставил этот пост, поскольку баллотировался на пост президента, а военным министром стал Гоис Монтейру, который, впрочем, занимал эту должность еще в 1934–1935 гг.[130] Эта новая группа высшего военного командования сохраняла верность правительству Варгаса, за исключением нескольких случаев, вплоть до самого 1945 г.
1934 г. был отмечен выдвижением требований со стороны рабочего движения и брожением внутри среднего класса. В городах Рио-де-Жанейро, Сан-Паулу, Белеме и в штате Риу-Гранди-ду-Норти разразился целый ряд забастовок, среди которых можно отметить стачки в секторе услуг, а именно на транспорте, в банковском секторе, в сфере коммуникаций. Стремительно развивалась кампания против фашизма, достигшая наивысшей точки в октябре 1934 г. в ходе яростного столкновения между антифашистами и интегралистами в Сан-Паулу.
Ответ со стороны правительства последовал в виде предложенного в начале 1935 г. Закона о национальной безопасности (ЗНБ — Lei de Segurança Nacional, LSN), принятого Конгрессом при помощи либералов. Закон давал определение преступлениям против политического и социального строя, считая таковыми в том числе забастовки госслужащих, подстрекательство к вражде внутри вооруженных групп, разжигание ненависти между социальными классами, подрывную пропаганду, организацию ассоциаций или партий с целью свержения политического или общественного строя незаконными методами.
Одновременно с дискуссиями вокруг ЗНБ коммунисты и близкие к ним левые тенентисты занимались организацией Национально-освободительного альянса (НОА — Aliança Nacional Libertadora, ANL). Он был создан 30 марта 1935 г. в Рио-де-Жанейро. Молодой студент-правовед Карлус Ласерда зачитал манифест НОА и предложил в качестве его почетного председателя кандидатуру Луиса Карлоса Престеса, который и был избран при всеобщем одобрении без голосования. Действующим же председателем НОА стал капитан военно-морских сил Эрколину Каскарду, который в 1924 г. возглавил восстание на броненосце «Сан-Паулу».
Базовая программа НОА была ориентирована на достижение общенациональных целей. Ни в одной из ее пяти статей не рассматривалась специфически рабочая проблематика. Речь шла об окончательном прекращении выплаты внешнего долга, о национализации предприятий с иностранным капиталом, об аграрной реформе, о гарантии свобод для народа, о создании народного правительства, в котором мог бы участвовать «любой человек в меру эффективности своей работы».