Само слово «евгеника» поначалу не имело такого мрачного значения, как теперь. В 1904 году усилиями Гальтона было создано Бюро евгенических записей, во главе которого стоял он сам. Это Бюро было частью Университетского колледжа Лондона – первого в мире светского университета, первого университета, куда стали принимать женщин, первого университета, где профессором стал еврей[72], истинного бастиона прогрессивной мысли, свободной от влияния религиозной доктрины. После смерти Гальтона в 1911 году Бюро стало именоваться Национальной евгенической лабораторией Фрэнсиса Гальтона.
К тому моменту, когда я поступил в университет в 1990-х годах, из названия лаборатории давно исчезло ужасное слово, и она стала Лабораторией Гальтона на факультете Генетики и биометрии человека. На протяжении тридцати лет она размещалась в тусклом строении 1960-х годов на Стивенсон-вэй, к северу от основного кампуса колледжа: застланные линолеумом полы, матовые стекла и типичные оранжевые панели на стенах. Большую часть лекций я слушал в здешней аудитории и именно здесь выполнил свою первую исследовательскую работу. Каждый день я много раз проходил мимо стеллажа, где были выставлены некоторые биометрические приборы Гальтона (на которые я практически не обращал внимания): устройства для измерения размера головы и силы звука, а также копия составленной им карты расселения наиболее привлекательных женщин Великобритании (в соответствии с его критериями, самые красивые женщины жили в южном Кенсингтоне, самые некрасивые – в Абердине)[73].
Теперь факультет переехал на полкилометра к югу, в Дарвиновский павильон с синей табличкой, на которой написано, что Чарлз Дарвин жил здесь в промежутке между путешествием на «Бигле» и долгим пребыванием в Даун-Хаусе, где он создал свой знаменитый труд. Здание, где раньше размещалась Лаборатория Гальтона, практически пустует. Там осталось лишь несколько отделов, в одном из которых хранится коллекция Гальтона[74], а также его письма, записки и научное оборудование.
Забавно провести сравнение между этими двумя выдающимися учеными XIX века. Дарвин рассказал нам, как происходит эволюция. Гальтон разработал механизмы изучения наследственности. Он ввел практику исследования идентичных близнецов как способ определения роли биологических и социальных факторов – питания и воспитания.
Во многом эти двое – прямая противоположность по отношению друг к другу. Дарвин был чрезвычайно чувствительным, Гальтон – надменным. Дарвина всегда грызли сомнения, Гальтон решительно отстаивал свои идеи. Дарвин изобрел эволюционную биологию, Гальтон основал и формализовал многие аспекты биологических исследований человека. Оба работали в эпоху, когда изучение жизни продвигалось семимильными шагами, и зарождались общие биологические теории. Великий моравский ученый XIX века Грегор Мендель, который жил и работал в то же самое время, но о трудах которого не вспоминали вплоть до начала XX века, определил законы наследования – как признаки передаются из поколения в поколение от двух родителей одному ребенку[75].
В первых десятилетиях XX века, в значительной степени в стенах Университетского колледжа Лондона, от союза дарвинизма и статистики родилась новая отрасль биологии, описавшая механизм эволюции посредством естественного отбора. Вскоре было установлено, что носителем генетического материала является ДНК, а в 1953 году Уотсон и Крик показали, что ДНК представляет собой двойную спираль, что позволяет ей не только копировать саму себя для передачи следующему поколению, но и хранить закодированную информацию, воспроизводящуюся при каждом делении клетки. В расшифровке кода в 1960-х годах принимали участие многие ученые. Оказалось, что этот код содержит инструкции для синтеза белков, что помогло понять, почему возникают некоторые болезни и почему люди выглядят по-разному. Небольшая модификация кода приводит к синтезу слегка различающихся белков, что может иметь видимые последствия: другой цвет глаз и кожи или тип волос.
В том удивительном столетии победоносного развития науки мы занялись изучением биологических различий между людьми. Измеряя физические параметры и анализируя их в широком масштабе, Гальтон заложил основы биометрии – измерения человеческих признаков. Генетика позволяет нам заглянуть под кожу и обнаружить истинные причины различий, а также определить время и место их появления. У нас есть инструменты для анализа различий между отдельными людьми и целыми популяциями на молекулярном уровне. Вместо видимых признаков (фенотипа) мы теперь исследуем параметры, которые определяют эти признаки и которые являются главной мерой всех истинных различий между людьми (генотип). Такие изменчивые и непостоянные признаки, как национальная или религиозная принадлежность, следует отбросить как грубый анахронизм, поскольку окончательные ответы на вопросы о различии и сходстве мы найдем только с помощью ДНК и генетики.
Вообще говоря, всё и так, и не так.
Центр внимания биологии сместился с анализа формы костей и перьев (морфологических признаков) на анализ молекулярных механизмов задолго до того, как мы узнали о центральной роли ДНК. И даже до того, как мы смогли предположить, что ДНК имеет какое-то отношение к передаче наследственной информации. Система групп крови (I, II, III и IV, или A, B и 0), которой мы пользуемся до сих пор, сформировалась во время Первой мировой войны. В 1919 году польские ученые Людвик и Ханка Хиршфельд исследовали распределение групп крови у солдат из 16 различных популяций (разделение происходило, главным образом, по странам, но евреи были вынесены в отдельную группу). Они анализировали белки, синтезирующиеся на основе аллелей одного и того же гена, и обнаружили различия в частоте встречаемости разных групп крови в разных популяциях[76]. Такую же систему использовал в 1970-х годах генетик Ричард Левонтин, анализировавший группы крови с гораздо более высокой точностью, что стало возможно благодаря развитию молекулярной биологии. Он проанализировал сотню аллелей генов, отвечающих за группы крови – небольшие различия в одном и том же гене у разных людей. В знаменитой статье, опубликованной в 1972 году, Левонтин количественно описал различия между молекулами групп крови и показал, что наиболее сильные различия имеют место не между расами, а внутри каждой расы. По данным генетического анализа до 85 % вариаций в группах крови имеет место внутри каждой расовой группы. Из оставшихся 15 % вариаций только 8 % связаны с принадлежностью к той или иной расе.
С тех пор эти результаты были воспроизведены в других исследованиях с другими генами. Это означает, что биология на фундаментальном уровне не всегда соответствует тому, что мы видим своими глазами. В генетическом плане два чернокожих человека с большой вероятностью отличаются друг от друга сильнее, чем белый человек от черного. Другими словами, хотя мы отчетливо видим некоторые различия между белыми и черными людьми, общее количество различий между ними значительно меньше, чем между черными людьми. Если с лица Земли исчезнут все люди за исключением какой-то одной расовой группы, скажем, жителей Восточной Азии, оставшиеся все равно будут содержать 85 % генетических вариаций, которые сегодня несет в себе все человечество. Возможно, люди внутри одной расовой группы кажутся более или менее одинаковыми, но это означает только то, что гены, отвечающие за физические характеристики, с которыми мы обычно связываем расовую принадлежность, оказывают исключительно фенотипическое влияние. Конечно, морфологические различия реальны, и мы это знаем, но они не отражают содержания всего генома.
Однако различия есть: видимые, измеряемые и скрытые. Было бы нечестно не признавать их существование. У жителей Восточной Азии кожа темнее, чем у европейцев, волосы плотнее и темнее, и есть так называемая «монгольская складка» (эпикантус), определяющая характерный разрез глаз, который отличает азиатов от других жителей планеты[77]. Генетика отслеживает причины этих вариаций. Некоторые из них – просто результат генетического дрейфа: ДНК меняется со временем и закрепляется в популяции не из-за пользы, а просто по той причине, что ею обладали люди, от которых произошла эта популяция. Другие признаки, возможно, дают какое-то селективное преимущество, но доказать это очень сложно. Бледная кожа, связанная с вариациями всего нескольких генов, практически наверняка появилась как адаптация к недостатку солнечного света в туманной Европе и, соответственно, сниженной способности синтезировать витамин D, но еще и как результат целого ряда других факторов, таких как повышенная устойчивость к обморожению или просто предпочтение при выборе партнера. У людей существуют естественные предпочтения, которые могут определяться не только бессознательным отбором признаков, делающих жизнь более успешной (умение находить еду или крепкие мышцы, чтобы удирать от саблезубых кошек). Кто-то просто предпочитает людей с определенными чертами, например рыжих, и в результате в пуле генов сохраняются гены рыжих волос.
Пресса, да и в какой-то степени ученые, без устали рассуждают об эволюции некоторых особенностей поведения и объясняют их тем, что они обеспечивают те или иные преимущества. Многие из этих теорий абсолютно бессмысленны и смешны: женщины любят розовый цвет, поскольку охотникам и собирателям нужно было уметь находить спелые ягоды; дети кричат по ночам, чтобы не давать родителям заниматься любовью и создавать им конкурентов в виде братьев и сестер[78]. Подобные псевдонаучные гипотезы мы называем адаптациями, некоей формой панглоссизма (по имени доктора Панглосса из «Кандида» Вольтера). Этот вечный оптимист считал, что для всего на свете есть причина. Так, форма нашего носа позволяет носить очки, а форма ног прекрасно подходит для брюк хорошего покроя.