Но недолго неврастеник говорил спокойно. Его словно жгло изнутри, как жжет не опохмелившегося пьяницу, и вон он уже снова кричит все громче и громче, жестикулирует, как обитатель дома для умалишенных, беснуется. Великолепный персонаж для злобненькой комедии, от которого все вокруг неимоверно страдают, а в итоге ему предначертано полнейшее фиаско. Он орал и орал последние десять минут фильма.
— Может, сказать механику, что довольно? — спросил Шумяцкий.
— Ладно уж, домучаемся, — отмахнулся здоровой рукой Сталин и стал домучиваться. Лицо бесноватого все больше наливалось кровью, будто он насасывался ею извне, из этих одураченных людей, восторженно кричащих ему свое «хайль». Наконец Гесс, опять чуть не плачущий от восторга и умиления, вышел на трибуну и заорал, пытаясь повторить гитлеровский бесноватый ор:
— Партия — это Гитлер, Гитлер — это Германия, а Германия — это Гитлер!
— Понятно, — хмыкнул главный зритель. — Бог Отец, Бог Сын и Бог Святой Дух.
Весь огромный зал в Нюрнберге запел марш «Хорст Вессель», как в храмах поют «Верую» и «Отче наш», выплыла черная свастика в белом круге, сквозь нее накладкой пошли солдаты вермахта, и на том настал долгожданный конец фильма.
Иосиф Виссарионович чувствовал себя не просто удивленным тем, что увидел, а раздавленным, уязвленным и оскорбленным. В такое трудно верилось. Он угрюмо раскурил трубку.
— Что скажете, товарищ Сталин? — нетерпеливо спросил нарком кино.
— Не ожидал, — отозвался вождь. — Я был лучшего мнения о германском народе. Считал его нацией великой культуры. И такое коленопреклонение… Перед кем? Перед клоуном! Перед крикливой обезьяной. Перед… как его там у Достоевского? Перед Фомой Опискиным. Он припадочный какой-то, а все словно этого не замечают. И даже наоборот, складывается впечатление, что выбрали себе в вожди бесноватого крикливого психа и радуются.
— Я точно такого же мнения, товарищ Сталин, — сказал Шумяцкий. — Но как вы оцениваете качество кинодокумента? Весь мир в восторге. На фильму были выделены немыслимые финансовые средства. Тридцать пять операторов снимали все одновременно, было отснято сто двадцать километров кинопленки. Из них на экран пошло три километра. Монтаж, на мой взгляд, заслуживает восхищения. Вот бы и у нас снять нечто подобное!
И. В. Сталин с трубкой. 1930-е. [РГАСПИ. Ф. 558.Оп 11. Д. 1675. Л. 11]
— У нас? Нечто подобное? Да вы смеетесь, товарищ Шумяцкий! Это не искусство, а антиискусство. Нам показали не людей, а каких-то уродов. Этот Гитлер — какой-то Фэкс, какая-то сплошная Аделита, только от слова «ад». У него и имя начинается по-адски. Нет уж, дорогой Борис Захарович. Мы будем свои успехи пропагандировать другими приемами. Художественно. А не как эта ваша Ленин-и-Сталин, как там ее?
— Лени Рифеншталь. Полностью согласен с вами. Мы не будем уподобляться.
— Вот то-то же, — смягчился Хозяин, бросив лукавый взгляд на полосатый галстучек наркома кино. — Я что-то запамятовал, Борис Захарович, напомните, что там нам заверещал великий Ленин?
— Ну Ио-о-осиф Виссарионович! Сколько можно мне припоминать ту глупую оговорку!
Домой на Ближнюю дачу, а дача в Волынском уже стала его настоящим домом, он возвращался усталый и угрюмый. Этим «Триумфом воли» Гитлер со своими немцами как будто уже совершил нападение на весь мир, на все человечество, на СССР. Его солдаты в ладном обмундировании уже маршировали по всей Европе, по Белоруссии и Украине, по Кавказу и Поволжью, от Сибири до Дальнего Востока. Не для мирного будущего создавалась такая зловещая сила, и вождь-фюрер орал и каркал не о мире, а о грядущей великой войне, о нашествии западной орды безжалостных и бесчеловечных людей, провозгласивших себя сверхчеловеками. И к этому нашествию следовало заранее основательно готовиться.
В том числе и с помощью кино.
С. М. Киров, И. В. Сталин, К. Е. Ворошилов, М. И. Калинин, В. В. Куйбышев, Г. К. Орджоникидзе. 1934. [РГАСПИ. Ф. 558.Оп 11. Д. 1652. Л. 9]
Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о запрете постановки фильма «Бежин луг». 5 марта 1937
Подлинник. Машинописный текст. Подписи — автографы А. И. Микояна и М. И. Калинина. [РГАСПИ. Ф. 17.Оп 163. Д. 1139. Л. 160]
Письмо С. М. Эйзенштейна заместителю председателя Комитета по делам искусств Б. З. Шумяцкому об осознании своих ошибок и с просьбой о разрешении на работу над фильмом «Мы — русский народ». 16 апреля 1937
Заверенная копия. Машинописный текст. [РГАСПИ. Ф. 17.Оп 163. Д. 1147. Л. 126–128]
Докладная записка заместителя председателя Комитета по делам искусств Б. З. Шумяцкого И. В. Сталину о письме С. М. Эйзенштейна и возможности его восстановления на режиссерской работе. 19 апреля 1937
Подлинник. Машинописный текст. Резолюции — автограф простым карандашом — В. М. Молотова, красным карандашом — И. В. Сталина, синим карандашом — К. Е. Ворошилова, фиолетовым карандашом — А. А. Жданова, черными чернилами — Л. М. Кагановича; подпись — автограф Б. З. Шумяцкого. [РГАСПИ. Ф. 17.Оп 163. Д. 1147. Л. 123–124]
Постановление ЦК ВКП(б) о запрете использовать С. М. Эйзенштейна на режиссерской работе и освещении в печати порочности его творческого метода. 19 апреля 1937
Копия. Машинописный текст. [РГАСПИ. Ф. 17.Оп 163. Д. 1147. Л. 125]
Глава двенадцатая. Ртуть
«Необходимо ваше присутствие. Сталин», — словно камень со скалы свалился и прямо по башке. Необходимо! Никак без Шумяцкого. Пропадают без Шумяцкого. «Занят», — ответить бы так, да и без того в последнее время снова тучи сгущаются над его бедной головушкой.
А погода, как назло, великолепная, не холодно, не жарко, солнце ежедневно сияет, ноябрь, а плюс пятнадцать, море холодное, но недавно тут бассейн с морской водой и подогревом отгрохали, красота! Эх, а он уж губу раскатал сегодня с семьей и друзьями отметить двадцатилетие революции, а там и до шестнадцатого ноября рукой подать, здесь же и свой день рождения справить. Так нет же, масляно-благоговейный письмоносец ни свет ни заря доставил телеграмму чуть не на блюдечке, только что не коленопреклоненно, еще бы, такая подпись под коротким текстом!
— Даже позавтракать не успеваю, — сердито пыхтел Борис Захарович, узнав, когда можно вылететь из Севастополя, чтобы прибыть в Москву не к вечеру.
— А если бы ты был в коме? — тоже сердилась Лиичка, жена ненаглядная.
— Но я же не в коме! — пыхнул нарком кино, торопливо собираясь. Он и так с трудом отпросился у главного зрителя, представив справки от врачей: разыгравшийся диабет, расшалившееся сердечко и разболтавшиеся нервишки. Да и деловая причина уважительная — участие в проектировании Киногорода, ведь Муссолини еще в апреле открыл Чинечитту, что, кстати, тоже переводится как Киногород, а мы, значит, опять отстаем, не только от Америки, но теперь и от фашистов.
Идея советского Голливуда родилась у Бориса Захаровича давным-давно, но по-настоящему оформилась, когда он в тридцать пятом побывал в Голливуде американском, в оригинале, так сказать. Тогда же его заместитель Яша Чужин сообщил Сталину, что Киногород планируется построить в Сухуми, и Сталин ответил: «Ну что ж, это дело хорошее!» Вернувшись в СССР и узнав о положительном отклике главного зрителя, Борис Захарович воспарил, полагая, что в течение года осуществит затею.
Однако прошло больше двух лет, а воз и ныне там, только-только начали проекты рисовать. За два с половиной года Киногород куда только не переселяли: из Сухуми — в Батуми, из Батуми — в Сочи, из Сочи — в Ялту и, наконец, к двадцатилетней годовщине Октября окончательно определились с участком от Фороса до мыса Фиолент под Севастополем, расстояние вдоль берега моря — сорок с лишним километров, территория — четыреста квадратных километров, больше, чем вся тогдашняя Москва. И это все — его детище, которое уже вынашивается в утробе и, даст бог, в следующем году появится на свет.
Вот ради чего накануне празднования юбилея революции он уехал из промозглой Москвы в солнечный Форос с женой и младшей доченькой, пятнадцатилетней Катенькой, а заодно и подлечиться в доме отдыха, где когда-то отдыхали и лечились богачи, потом нэпманы, а после смерти Ленина его облюбовала Крупская, велела достроить и усовершенствовать. Теперь сюда ездили крупные советские начальники и среди них он — начальник ГУКа — Главного управления кинематографии.
И очень тоскливо ему было теперь ехать в машине, покидая великолепные ландшафты — высоченные горы Байдарской яйлы, загадочный поднебесный Храм Солнца, сверкающую под солнцем бухту Ласпи.
Первым, кто скептически отнесся к идее Киногорода, оказался зампредседателя Совнаркома Рудзутак, от него во многом зависело распределение денег, и прижимистый латыш не спешил подписывать сметы.
И откуда столько латышей вдруг вызвездилось после революции! При царях-то они не очень светились, а тут — куда ни плюнь. Попроси у него три миллиона, хорошо если один выцарапает из своего бюджета, да еще сделает вид, что ты у него на какую-то ничтожную пустяковину клянчишь.
И. В. Сталин за работой. 1936. [РГАСПИ. Ф. 558.Оп 11. Д. 1650. Л. 20]
Телевидение уже и в Америке, и в Германии, и во Франции, и в Англии, а нам оно, видите ли, ни к чему. Лишь в октябре тридцать пятого смогли первую телепостановку осуществить, а дальше тоже все в черепашьем темпе, потому что Рудзутак не дает денег. А вот откуда, интересно, порнографы их доставали? До тех пор, покуда их не прищучили, добавив статью в уголовный кодекс с лишением свободы до пяти лет.
Чем громче становились споры о необходимости строительства Киногорода, тем больше появлялось у Шумяцкого недоброжелателей и откровенных врагов, возмущенных астрономическими суммами, которые нарком кино запрашивал под грандиозную затею. По рукам ему, проглоту!
Желая укротить его аппетиты, все кому не лень стали выискивать недостатки в работе, мол, сначала разберись с тем, чем заведуешь, а уж потом поговорим о советском Голливуде. Посыпались докладные записки: начальник киноуправления вводит руководство страны в заблуждение, гигантские сметы осваиваются не на обозначенные нужды, а на обслуживание личных интересов Шумяцкого и всей его шатии-братии, взяли столько-то, а себе в карман положили половину.