— Так ведь размеры хищений, товарищ народный комиссар, размеры хищений. Решением тройки невозможно было смягчить приговор.
Сталин сердито уселся обратно в свое жесткое кресло, вздохнул и печально произнес:
— Жаль. Забавный был. На Чарли Чаплина похож. Пока не растолстел. А растолстел, когда жить стал чересчур в масле. Размеры хищений, говорите? Когда расстреляли?
— Десять дней назад. Ему, кстати, оказали честь, казнили с целой плеядой высокопоставленных врагов народа. Включая Крыленко. А также бывшего коменданта Кремля Ткалуна. И Рудзутака.
— М-да… Жаль… Ну, что будете сегодня показывать?
— «Медведь». По водевилю Чехова. Дипломная работа молодого режиссера Анненского, курс Эйзенштейна. Говорят, смешно. Хотя я, признаться, ничего смешного не вижу. Пустяшное кино. Надо бы этому котеночку сразу же хвостик прищемить, а то вырастет пакостник.
Афиша. Фильм «Медведь». Реж. И. М. Анненский. 1938. [Из открытых источников]
И Сталин принялся смотреть экранизацию Чехова. Поначалу он с грустью вспоминал Шумяцкого, смешно тот однажды обмолвился: «Как заверещал великий Ленин», да и вообще, сколько приятных минут в этом кинозале связано с Захарычем. Но постепенно картина стала его затягивать, любимец Жаров блистательно играл вздорного помещика Смирнова, а уж когда он приехал к помещице Поповой, вдовушке с ямочками на щеках в исполнении Ольги Андровской, началась такая кутерьма, что с середины просмотра главный зритель только и делал, что утирал слезы от смеха, забыл и про трубку, и про вино, стоящее перед ним на столике, и про бедолагу Шумяцкого. Досмотрев до конца, сердито буркнул:
— А вы говорите, не смешное. У вас чувство юмора, товарищ Дукельский, как у самовара. И пожалуйста, не щелкайте так фалангами пальцев, это раздражает. Как, вы говорите, зовут этого дебютанта?
— Исидор Анненский.
— Никаких хвостиков ему прищемлять ни в коем случае. Явный талант, далеко пойдет. Что хочет дальше снимать?
— Опять Чехова. «Человека в футляре».
— Отлично. Он хорошо ухватил природу чеховского юмора. Никаких препятствий не чинить ему! А если и впредь будете хрустеть пальцами, я прикажу их вам отрубить.
Семен Семенович продолжал перекраивать и перестраивать отрасль, всюду, где только мог, увольнял кадры Шумяцкого и ставил своих, проверенных, из органов. Начальником управления художественного кино стал чекист Курьянов. Начальником документального кино — чекист Пупков, много лет наводивший ужас на раскулаченных в Западной Сибири. «Союзинторгкино» возглавил недавний помощник начальника секретно-оперативного отдела охраны ГУЛАГа Линов-Манькович. Своим заместителем Дукельский назначил оперативника Лаврова. И так далее. Советское кино сделалось всецело госбезопасным.
Реформы отрасли удивляли своим идиотизмом. Дукельский выпустил приказ, чтобы режиссеры не имели права работать над сценариями вместе со сценаристами, а на возмущенную петицию режиссеров и сценаристов ответил в своей манере: «Гарантией появления сценариев является выделение сценарных отделов в самостоятельные организмы, не зависящие от производства».
Другая дурь — постановление о новом виде оплаты труда работников кино. Отныне вознаграждение зависело не от успеха и не от кассовых сборов, а от решений самого Дукельского, сколько кому заплатить: кому пять тысяч, кому пятьдесят. Но зато кинематографисты стали получать ежемесячную зарплату в зависимости от своей категории: режиссеры — от полутора до двух тысяч, операторы — от тысячи до полутора и так далее, если человек — кадровый сотрудник какой-нибудь киностудии.
Справедливости ради, надо сказать, не все инициативы Дукельского были глупостью. При нем спроектировали и стали строить новое здание ВГИКа, а в сорока километрах от Москвы, в Белых Столбах, началось строительство всесоюзного фильмохранилища — «Госфильмофонда».
Но, убирая кадры, оставшиеся после Шумяцкого, Семен Семенович требовал всех, кого смещали с должности, подвергать аресту и допросам, в какой мере они участвовали в злодеяниях Бориса Захаровича, чье тело упокоилось в огромной братской могиле на Бутовском полигоне неподалеку от совхоза «Коммунарка». И он добивался ареста многих людей.
Не хрустеть пальцами в присутствии Сталина Дукельский научился, но чем дольше он оставался на посту руководителя советского кино, тем больше не нравился главному зрителю. Как и многие кинематографисты, Сталин с грустью теперь вспоминал Шумяцкого, вернуть бы его, да поздно!
Порой ему уже стало казаться, что Ежов и Дукельский принюхиваются и к ближнему кругу, кого бы еще арестовать — Микояна, Кагановича, Калинина, Молотова, Ворошилова? В развернутой кампании Большого террора Ежов, не стесненный Сталиным, шагал все дальше, пора его останавливать, не то в один прекрасный день он лично явится на Ближнюю дачу:
— Гражданин Сталин, вы арестованы, собирайтесь!
И в лубянской тюрьме Нутрянке вышибут из подозреваемого гражданина Сталина показания, что он готовил покушение на самого товарища Ежова, являясь шпионом германской, испанской, британской и филиппинской разведок. А потом поставят на краю длинного рва на Бутовском полигоне и пустят пулю в затылок. Ему и всем из ближнего круга. А приводить приговоры в исполнение станет этот котеночек — Семен Дукельский.
Любимое словечко Семена Семеновича вошло в обиход:
— Товарищ Поскребышев, позвоните этому котеночку.
— Ну, где там этот котеночек?
— Передайте гневную бумагу этому котеночку, пускай сам разбирается, почему деятели кино его так возненавидели.
И даже дети, Василий и Сетанка, после нескольких сеансов в Кремлевском кинотеатре, познакомившись с Дукельским, тоже стали его так называть:
— Когда нам этот котеночек новое кино привезет?
Глава четырнадцатая. Вставайте, люди русские!
Дукельский, привозя новые фильмы, предварительно скептически о них отзывался, таким образом подстраховываясь, — если Хозяину не понравится, можно сказать: «Я изначально придерживался подобного мнения», а если понравится, просто пожать плечами: «Ну что ж, я рад, что ошибался». Привез фильм-сказку «По щучьему велению», первую самостоятельную работу режиссера Роу, сына ирландца и гречанки:
— Не знаю, как вам покажется, но, по-моему, сплошная дурь. Скоморошество. Зачем оно нам?
Но Хозяин посмотрел вместе с детьми, они смеялись, и он, глядя на них, тоже.
Василию исполнилось семнадцать, всей душой он стремился в авиацию, и его больше не звали Васькой Красным, хотя он уже начал потихоньку закладывать за воротник и нередко бывал с лица красный.
А двенадцатилетняя Сетанка изо всех сил пыталась доказать, что она уже не ребенок, даже стала влюбляться в юношей, но на самом деле в ту пору была влюблена лишь в одного человека — своего отца. Он работал в Кремле, жил и работал на Ближней даче, но ежедневно приходил домой обедать с детьми, обычно с кем-то из ближнего круга, и Сетанке больше всего нравился веселый дядя Серго Орджоникидзе; когда он входил, казалось, что в дом ворвался водопад — шумный, громогласный. И как-то странно, что этот полный жизни человек в пятьдесят лет умер от сердечного приступа. Еще один удар по отцу после Сергеева, мамы и Кирова. Удивительное дело, у всех четверых, кого он так любил и кого потерял, среди имен были Сергеи: отец Томика — Федор Сергеев, мама — Надежда Сергеевна, Киров — Сергей Миронович, Орджоникидзе — Григорий Константинович, но все его знали только под партийной кличкой Серго, почти все даже думали, что это его родное имя.
Сетанку отец любил больше Васи и Томика, однажды сказал ей: «Я все готов перетерпеть, лишь бы ты у меня была. Ты так похожа на свою маму!»
Первым от их троицы откололся Томик: окончил артшколу, послужил в армии и перекочевал в Ленинградское артиллерийское училище. Следующим, уже осенью, готовился упорхнуть из гнезда Вася.
Приходя домой обедать часов в шесть или семь вечера, отец, прежде чем снять пальто, подходил к ее комнате и звал:
— Хозяйка!
Она бросала уроки и бежала к нему, висла на нем, покуда он снимал пальто и вешал его в прихожей. Они вдвоем или с кем-то из ближнего круга шли в столовую, главным украшением которой служил большой портрет мамы, сделанный по фотографии. Сетанка усаживалась справа от отца, а слева садился Вася, который обычно не спешил присоединиться. Обед продолжался часа два — с разговорами, обсуждением насущных дел, и Сетанка любила это слушать. Потом ее отправляли доделывать уроки и спать, а уезжая к себе на Ближнюю дачу, отец непременно заходил в ее комнату, чтобы поцеловать на прощание.
Вася театры не любил, только кино, а Сетанку отец часто стал брать с собой и во МХАТ, и в Малый, и в Большой, и в Вахтанговский — «Горячее сердце», «Любовь Яровая», «Дни Турбиных», «Мещане», «Борис Годунов», «Садко», «Иван Сусанин», «Сказка о царе Салтане», «Лебединое озеро»… Сетанку сажали в первом ряду в ложе, а сам главный театрал страны усаживался в уголке, чтобы его не видели из зала.
И все же походы в Зимний сад она любила больше, тут и Вася подключался. Если шли в кино, сон отменялся, потому что сеансы обычно начинались в десять вечера, а заканчивались после полуночи. Гувернантка Лидия Григорьевна сердилась, Сетанка умоляла, и отец со смехом говаривал: «Ну, веди нас, хозяйка, веди, а то мы без руководителя в этих кремлевских коридорах заблудимся». Так Сетанка и Вася вместе с отцом и его ближним кругом смотрели «Чапаева», «Юность Максима» и «Возвращение Максима», «Цирк», «Нового Гулливера» и многие другие фильмы.
Сначала их показывал Шумяцкий, смешной, суетливый, хороший, а потом — Дукельский, угловатый, недобрый, жутковатый. И сама жизнь в стране стала казаться такой же, хотя Сетанка не знала про аресты и расстрелы, но кое-что до нее доносилось, да и в самом воздухе витало нечто зловещее.
Кино больше всего объединяло их — отца, Васю и Сетанку. Несколько раз отец пытался брать дочку к себе на Ближнюю дачу в Волынское, но распорядок дня у них не совпадал. Отец вставал поздно, завтракал в два часа дня, ужинал в семь, потом засиживался до рассвета, и лишь совместные прогулки по лесу скрашивали волынское житье-бытье. Она разбиралась, где какая трава, какой цветок, какая птица поет, и он любил ее спрашивать, а она любила отвечать. В остальное время он занимался своими бесчисленными делами, а она скучала и однажды сердито спросила: