— Этого я не могу знать, товарищ Сталин.
— А я знаю. Мне, наверное, много хороших картин не показывали. Чтобы я думал, что у нас больше хорошего кино, чем у них. Александр Сергеевич, я вам особо доверяю. Берите из хранилища те фильмы, которые считаете нужным мне показать. Хранилище в Белых Столбах?
— Да, но товарищ Большаков уже распорядился об эвакуации фонда в Казань.
— Немец там далеко еще?
— Далеко, километрах в ста пятидесяти, полагаю, — пожал плечами Ганьшин. — Я, с вашего позволения, отберу сколько-то картин и перевезу их сюда. Штук сто.
— Действуйте, щиравот Нишнаг.
— Слушаюсь, щиравот Нилатс!
Письмо М. И. Ромма И. В. Сталину о нетерпимом отношении руководства Комитета по делам кинематографии при СНК СССР к известным режиссерам кино. 8 января 1943
Подлинник. Машинописный текст. Подпись — автограф М. И. Ромма. [РГАСПИ. Ф. 17.Оп 125. Д. 213. Л. 1, 3]
Докладная записка начальника Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александрова в Секретариат ЦК ВКП(б) о тематическом плане производства документальных и художественных фильмах. 4 февраля 1943
Подлинник. Машинописный текст. Подписи — автографы Г. Ф. Александрова и Т. М. Зуевой. [РГАСПИ. Ф. 17.Оп 117. Д. 340. Л. 60–61]
Глава девятнадцатая. Сталин в роли Сталина
Странная киносъемка проходила в конце ноября 1941 года в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца. Сюда, под высоченные белоснежные своды, изукрашенные разнообразной резьбой, втащили не что-нибудь, а сам Мавзолей Ленина! Зачем? Почему? По какому нелепому распоряжению?
Успокойтесь, это не Мавзолей, а лишь искусная имитация его верхней трибуны, на которой во время парадов издавна стоят вожди во главе со Сталиным. Но сегодня он стоит здесь один, в шинели и фуражке, а на него нацелены камеры и микрофоны; еще немного, и начнется съемка.
— Пар! — вдруг кричит режиссер. — Пар нужен! Иначе скажут: халтура, в помещении снимали.
— Откройте все окна, — тотчас распорядился Власик, больше всех переживающий за успех сегодняшнего мероприятия. Почему больше всех? Да потому, что это он забыл распорядиться о немедленной доставке киношников на Красную площадь двадцать дней назад, когда состоялся уже знаменитый на весь мир парад в честь двадцать четвертой годовщины Великого Октября.
Сталин бежал в Самару? Нет войск оборонять Москву? Немец вступает в столицу? Как бы не так! Не дождетесь, сволочи! Есть войска, и они под мокрым снегом идут по брусчатке Красной площади, а с трибуны Мавзолея их приветствует и благословляет сам Отец народов, главнокомандующий Сталин!
Документалиста Марка Трояновского, выходца из польских шляхтичей, Сталин запомнил еще с тех времен, когда тот великолепно снял эпопею с челюскинцами. «Именно такие ребята, — сказал вождь, — должны воспитываться кино!» С первых дней войны Трояновского призвали в армию. Он руководил фронтовой киногруппой Южного фронта, снимал оборону Одессы, а в конце октября его срочно вызвали в Москву и поручили запечатлеть парад 7 ноября. А он на него опоздал!
Парад на Красной площади. 7 ноября 1941. [РГАСПИ. Ф. 71.Оп 22. Д. 378]
После ночного кинопросмотра в тот же день главнокомандующий собрал Комитет обороны и красным карандашом поставил свою подпись под постановлением: со следующего дня Москва переходит на осадное положение. Это означало, что принято твердое решение столицу оборонять до последнего и врагу не сдавать.
А враг стремительно рвался к сердцу России, операция «Тайфун» двигалась к намеченной цели. Недолгий период проливных дождей превратил дороги в болота, замедлил продвижение гитлеровцев, и они обрушили на столицу самые сильные бомбовые удары. Фугасная бомба взорвалась и на территории Кремля, убила сорок человек, тяжело ранила пятьдесят, столько же оказалось легко раненных, а четверых разметало в клочья. Бомба разрушила Малый гараж и сильно повредила здание Арсенала, пожар долго не могли потушить, и главнокомандующему в своем кабинете приходилось дышать гарью.
С началом ноября ударили морозы, немецкая наземная техника вновь ожила и двинулась дальше — нах Москау, нах Москау, шнеллер, шнеллер, лос, лос!
Сталин в Самаре? Он туда и не собирался.
— Когда прикажете отправлять в Куйбышев полк охраны? — спросил его Поскребышев по просьбе членов Комитета обороны.
— Никогда! — последовал ответ. — Если понадобится, я лично поведу свой полк охраны в атаку.
Но пока что ему приходилось вести свой полк охраны в атаку на ворон в Волынском. После первого боя крылатые гитлеры не появлялись несколько дней, а потом снова обнаглели, и он опять использовал отменно сделанную тулочку и картечь, а охранники палили по нахальным птицам из пистолетов. Три-четыре дня припугнутые вороны не появлялись, потом посылали разведчиков, два-три гитлера внедрялись в кроны деревьев, на другой день их становилось десять, на третий день — тридцать, и вот уже снова черная сотня, двести, триста, отвратительный гвалт, тулка, картечь, стрельба, девять, десять, а то и двенадцать безвозвратных потерь у врага. И так каждую неделю. Каркающие гитлеры словно испытывали его терпение. Но он уже даже пристрастился уничтожать их и ждал очередной битвы.
А вместо эвакуации Сталин затеял провести парад.
Накануне годовщины Октября он выступил с речью на станции метро «Маяковская», где проходило торжественное заседание Моссовета, посвященное годовщине Октябрьской революции; говорил о просчетах и промахах четырех месяцев войны и о мерах по их преодолению. Операторы удачно засняли это выступление на пленку. Режиссировал Леонид Варламов, до недавних пор руководивший киногруппой Западного фронта и срочно вызванный с огненных рубежей. До войны он о чем только не снимал: и о полярниках, и о хлопкоробах, и о летчиках, и об архитекторах, и о спортсменах, и об Орджоникидзе — «Наш Серго», а в прошлом году выпустил картину о войне с финнами «Линия Маннергейма». Сейчас тоже удачно сработал.
А вот на следующий день киноделы опростоволосились. Но не по своей вине. Парад должен был начаться в десять часов утра, но рано утром его внезапно перенесли на семь, дабы избежать бомбежки в случае, если шпионы донесут врагу о назначенном времени. Оператор Трояновский в это время не спеша выехал на своем красном «бьюике», рассчитывая прибыть заблаговременно, включил радио и услышал, что парад уже начался. Точно так же узнал о начале парада и режиссер Варламов. Когда они оба, завернув в Лихов переулок за съемочной группой, оттуда примчались на Красную площадь, там уже давно объехал парад на коне Буденный, отзвучала речь Сталина, прошли батальоны пехоты, прочавкали по мокрому снегу копыта кавалерии, проехали орудия и танки. Запыхавшись от спешки и досады, Варламов и Трояновский со своей съемочной группой успели снять только хвосты уходящих колонн и шествие ополченцев.
Провал, полный провал! За такое можно и под трибунал пойти, а там и к стенке. Несколько операторов-любителей малость спасали ситуацию, они успели немного заснять и пехоту, и пушки, и танки, но для большого фильма — капля в море. А главное — речь Сталина!
Варламова и Трояновского тотчас взяли под белы рученьки и — на Старую площадь, где их встретило обычно добродушное, но сейчас гневное лицо — первый секретарь Московского обкома, он же начальник Совинформбюро Александр Щербаков.
— Как же это могло случиться, товарищи документалисты?
Они сбивчиво объяснили, что не знали о переносе времени парада, никто их заранее не оповестил. Никто — это Власик, он забыл про киношников.
Круглое лицо в круглых очках вновь сделалось добродушным:
— Ладно. Кто виноват, мы выяснили. Теперь второй традиционный русский вопрос: что делать? Надо спасать ситуацию.
Хорошо еще, что их не увезли на Лубянку, Александр Сергеевич — душа человек, его все любили, мягкий, с аристократическими манерами. Сталин без задержки подписывал все документы, завизированные Щербаковым.
— Надо переснять, — робко предложил Варламов.
— Что? Весь парад? — фыркнуло круглое лицо.
— Хотя бы речь Сталина, — добавил Трояновский.
— А вы полагаете, он согласится? — снова фыркнул Щербаков и безупречно изобразил сталинскую интонацию с легким грузинским акцентом: — «Вы думаете, у меня больше дел никаких нет?» Ладно, ребята, другого выхода я не вижу. Попробую с ним поговорить.
Но попробуй поговори, когда после окончания распутицы немцы продолжили наступление, на юге их удалось отбить от Тулы, но они рвались обойти Москву с севера. Обстановка с каждым днем ухудшалась, и все свое время Сталин посвящал людям, ответственным за оборону столицы, а не за кинематограф. Лишь через десять дней после парада Щербакову удалось дозвониться и робко предложить:
— Товарищ Сталин, кинокартина про парад седьмого ноября имеет огромное пропагандистское значение, а режиссер Варламов и оператор Трояновский не были поставлены в известность о переносе парада и успели заснять лишь его окончание. Просят получить возможность переснять вашу речь в условиях павильона.
— Какого павильона, товарищ Щербаков?! — возмутилась телефонная трубка. — Вы понимаете, что говорите?
— Понял, товарищ Сталин, не смею более беспокоить.
— Подождите. — Долгая раздумчивая пауза. — Если вы лично за них ручаетесь, я вам доверяю. Пусть переснимут. Но не в павильоне, а в Кремле.
Еще через три дня Варламов получил текст выступления Сталина с его личными пометками, что именно должно прозвучать обязательно. Варламова и Трояновского привезли в Кремль, где они стали руководить установкой бутафорской трибуны Мавзолея и части Кремлевской стены. А еще через неделю в Георгиевском зале произошло то, во что Леонид Васильевич и Марк Антонович не очень-то и верили. Он пришел!
— Времени у меня, товарищи киноделы, немного, поэтому давайте сразу начинать съемку. Куда мне становиться? Вот на эту фанерную шалабуду?
— Да, товарищ Сталин, — спокойно ответил Варламов. — Пусть вас не смущает, что это декорация. Представьте, что вы на настоящей трибуне Мавзолея.