На первый просмотр явились почти все члены худсовета, и первым, конечно же, выскочил на сцену Ромм:
— Мы присутствовали при историческом событии! Нам повезло первыми увидеть это чудо мирового кинематографа. Мы дожили до этого величайшего шедевра!
И пел дальше свою хвалебную песнь. Большаков внутренне смеялся. В фильме Эйзенштейна Ромм пробовался на роль английской королевы и уже утвержден в этом качестве для съемок в третьей серии. Королева получится такая кошмарная уродина, что англичане откажутся быть нашими союзниками и объединятся с немцами.
Следующим, конечно, бывший сердечный друг Гриша Александров:
— Не поздоровится тем, кто бросит камень в этот шедевр!
Значит, понимает, что камни полетят со всех сторон. В прошлом году Александров снял картину «Одна семья», такую слабую, что, когда агитпроповец-однофамилец раздраконил ее, никто не стал заступаться. Предпочтя снимать комедии, Григорий Васильевич уже не мог вернуться в серьезное кино. А хотел.
— Мы все должны гордиться, что живем в одно время и в одной стране с величайшим кинорежиссером всех времен и народов, — не щадя своего самолюбия, восторгался Пудовкин, исполнивший в фильме небольшую роль ретивого юродивого Николы Большого Колпака.
Не менее восторженно выступили Охлопков, Сергей Васильев, Шостакович, Бабочкин, Хмелев, Савченко.
— Вижу многие огрехи в своем исполнительстве, — произнес с грустью Черкасов. — Но с удовольствием присоединяюсь к восторгам предыдущих ораторов.
И вот восторги закончились. Выступающие хвалили работу в целом, но Тихон Хренников не нашел в музыке Прокофьева каких-то заметных открытий, а песню пушкарей назвал навязчивой. С ним согласился другой композитор — Шапорин. Сергей Герасимов, только что выпустивший картину «Большая земля» о подвиге героев тыла, говорил задумчиво:
— Присоединяюсь к хвалебным высказываниям, но мне кажется, что великий режиссер подошел к фильму во многом формалистически. Иные сцены так и дышат театральщиной. А порой и позерством, о котором мы давно уже забыли со времен немого кино. Но это частности, в целом же, повторю, перед нами бесспорное явление искусства.
Безусловные фанаты Эйзенштейна затопали ногами. Чирков поддержал Герасимова, и Ромм выкрикнул:
— Это потому, что ему тут роли не досталось!
Большаков его одернул:
— Михаил Ильич! Соблюдайте вежливость.
— А сами вы какого мнения? — спросил его Александров.
— Я как председатель худсовета обязан для начала выслушать всех, — ответил Иван Григорьевич.
Пырьев как заместитель председателя высказался предпоследним, сдержанно отметил достоинства и недостатки. Наконец сам председатель сказал коротко:
— Я более склонен к мнению тех, кто отмечал неудачные места картины. Но со своей стороны обещаю сделать все возможное, чтобы она как можно скорее вышла к зрителю.
Эйзенштейн напоследок всех поблагодарил, всем улыбнулся своей улыбкой шкодливого пятиклассника, его окружили горячие сторонники, попытались подбрасывать, но уронили толстой задницей об пол, он взмолился о пощаде, и его просто с аплодисментами вывели из просмотрового зала. А Ромм сказал:
— Товарищ Большаков, вы обязаны добиться, чтобы в ближайшие дни Сталин посмотрел этот шедевр. Да в присутствии Сергея Михайловича. Слышите меня?
— Слуховым аппаратом пока не пользуюсь, — ответил Иван Григорьевич, и с этого дня все его волнения сконцентрировались на том, чтобы Сталин как можно дольше не вспоминал и как можно позже увидел эту первую серию. А лучше всего, чтобы он посмотрел ее после известий о какой-нибудь очередной громкой победе Красной армии, которая уже очистила от врага Крым, Украину и Белоруссию, Молдавию, Литву, Латвию и Эстонию, уверенно вошла в Румынию и Болгарию, освободила Белград. Союзники в этом году наконец-то открыли второй фронт в Нормандии, но не в мае, как обещали, а в июне. Медленно и осторожно продвигаясь, освободили Париж, но застряли в Арденнах. Вся тяжесть войны по-прежнему лежала на СССР.
Сталин пока не вспоминал о фильме Эйзенштейна, и Большаков тем временем успел изучить вопрос о деформациях черепа и даже не поленился слетать в Самарканд к уже довольно знаменитому антропологу Герасимову. Выяснилось, что удлиненные сзади черепа не редкость, их находили во всех концах света, но в основном деформация вызвана искусственно, а некоторые народы Африки до сих пор туго обматывают младенцам голову, чтобы получился череп, вытянутый назад кверху.
— Вытянутая форма головы, — объяснял Герасимов, — маркировала особое значение человека в социуме. Яйцеголовые считались правящей кастой. Но как могли вытянуть череп Ивана Грозного, я понятия не имею. Хорошо было бы вскрыть гробницу в Архангельском соборе да посмотреть. Но после Тамерлана страшновато.
Гробницу Тамерлана Герасимов вскрыл, несмотря на написанное на ней предостережение, гласившее: горе тому, кто потревожит покой усопшего. Вскрытие произвели 21 июня 1941 года, и на следующий день грянула страшная война.
— Как бы наш Иванушка тоже не разгневался. С него станется!
После показа в Малом Гнездниковском прошло два месяца, благополучно отметили очередную годовщину революции, потом и день рождения Сталина скромно прошел. Все внимание в том декабре было приковано к Венгрии, где шли тяжелейшие бои на подступах к Будапешту. Мадьяры из всех союзников Гитлера — единственные, кто воевал по-настоящему, все мужское население Венгрии воевало на нашей территории, а теперь на своей. Оккупировав Воронеж, они так зверствовали, что освободивший город Ватутин дал негласный приказ венгров в плен не брать, уничтожать на месте.
За пять дней до Нового года Левитан торжественно объявил по радио:
— Советские войска соединились западнее Будапешта в районе города Эстергома, полностью окружив Будапештскую группировку противника. В котел попало около двухсот тысяч человек, в том числе венгерские подразделения и части СС.
Вот тогда-то главный зритель и вознамерился наконец посмотреть последнее творение Эйзенштейна. В Кремлевском кинотеатре кроме Сталина собрались Молотов, Ворошилов, Каганович, Жданов.
— Светлана Иосифовна просила позвать ее, если будут показывать «Ивана Грозного», — сообщил Большаков.
— Если одна, пусть приходит, — ответил Иосиф Виссарионович. — А если с этим прилипалой, то я ей поставил условие, чтобы он мне на глаза не попадался.
Сетанка в этом году вышла замуж за одноклассника Васьки Красного. Внешне он напоминал Каплера, и тоже еврей, хоть и Морозов. Сталин выбор дочери не одобрил, но ссылать этого правоведа в Воркуту, чтобы там не заскучал сценарист, не стал:
— Делай что хочешь! Но с одним условием: чтобы мы с ним никогда не встречались. Все воюют, а он отвертелся. Да еще и к дочке Сталина примазался.
Большаков позвонил, передал условие отца. Светлана была на четвертом месяце беременности, очень капризная и раздражительная, ничего не ответив, бросила трубку. И, разумеется, не пришла.
— А еще, товарищ Сталин, Ромм потребовал, чтобы вы непременно пригласили на просмотр самого Эйзенштейна, — добавил предкино.
— Пусть он, сидя на толчке, бумаги себе требует! — сердито ответил главный зритель, и вскоре Ганьшин завел свой «Симплекс». Все полтора часа зрители внимательнейшим образом ловили каждый кадр, Сталин молчал, Ворошилов то и дело фыркал, хмыкал, восклицал: «М-да-а-а!» А когда просмотр завершился, первым огласил свое мнение:
— Не думал я, что в те времена мужики глазки и губки себе подкрашивали! Прямо как какие-нибудь мужеловцы декаденты дореволюционные.
— Правильно говорить: мужеложцы, — поправил его Сталин.
— Мужеловцы лучше! Да и какая разница, — махнул рукой Климент Ефремович. — Ну и наснимал же! Тошно смотреть!
— Понятно, — тихо отозвался главный зритель. — А что скажет товарищ Молотов?
— Композиционно неплохо, — произнес Вячеслав Михайлович. — Венчание на царство, бракосочетание, победа над Казанью, болезнь, выздоровление, начало расправ над боярами, смерть любимой жены, уход в Александровскую слободу и в финале — полная поддержка со стороны народа. Финальные кадры объявят хрестоматийными. Но о многих деталях приходится только горестно вздыхать.
— А сколько денег потрачено? — спросил Жданов.
— Больше, чем на любой другой советский фильм за двадцать пять лет существования советского кино, — ответил Большаков. — Что ни говори, а государственный заказ.
— Это о многом говорит, — туманно заметил Каганович.
— Это говорит о том, что нам придется выпускать эту фильму на экран, хотим мы этого или не хотим, — твердо заявил Сталин, и дальнейшее обсуждение стало бесполезным.
— В любом случае, — сказал Иван Григорьевич, — кассовые сборы обязательно будут. И личность режиссера, и личность первого русского царя сыграют свою роль, и я уверен, доходы возместят стоимость съемок первой серии.
Плакат «Героической армии-победительнице — Слава!» 1945. [РГАСПИ. Коллекция плакатов]
— Говорят, Эйзенштейн настаивал на одновременном показе двух первых серий, — произнес Жданов.
— Но вторая так и так еще не закончена, — возразил Большаков. — Надо пустить в бой первую, а там видно будет насчет второй. К чести Эйзенштейна, при съемках он не слишком капризничал, не стремился завысить смету. Когда выяснилось, что нет фанеры для фундуса, он придумал изготавливать фундусы из чия.
— Что за фундусы? Что за чий? — спросил Каганович.
— Фундусы — это щиты для изготовления декораций, — пояснил предкино, — а чий — это такой крупный кустарник, растет в Казахстане в огромных количествах. На брусья набивали маты из чия и их штукатурили.
— Актеров тоже изрядно отштукатурили, и реснички, как у Франчески Гааль! — фыркнул Ворошилов. — И все они как-то неестественно прогибаются, выгибаются, изгибаются.
— Это точно! — засмеялся Большаков. — Черкасов даже однажды пошутил, что Эйзенштейн всех актеров превратил в саксаул. Это такие среднеазиатские деревья, растут сикось-накось.