Долго не спала Валя. Щемящая тоска брала ее. Только спустя некоторое время поняла причину этой тоски: Бойкин. Часа четыре назад, когда еще шло кино, вспоминала она разговор свой с Бойкиным, бригадиром колхоза. Мельком, случайно вспомнила, но осталось гнетущее чувство.
Бойкин приходил вчера вечером, когда все ушли из клуба и Евдокия Егоровна улеглась спать. Вызвал Валю в зал и, усадив у печки, завел пошлый разговор. Лапал ее, тяжело дыша винным перегаром, и все тянулся к ней толстой красной рожей.
Бойкин бригадирствует года два. А до этого председателем колхоза был. Сняли за что-то. В городе оставил жену свою. Говорят бабы, путался он с колхозницей-разведенкой. Потом к Вале вздумал переметнуться. Полгода навязывается с любовью. Еще перед новым годом предложил:
— Давай дружить будем.
— А мы и так дружим.
— Я говорю о дружбе, какая промежду мужчиной и женщиной бывает, дуреха.
— Не все ли равно с кем дружишь — с мужчиной или с женщиной.
— Не крути. Будто не понимаешь о чем говорю. Ишь ты!
Он погрозил пальцем, далеко отставив нижнюю мокрую губу. По этой мокрой губе Валя поняла, что Бойкин порядком-таки наклюкался.
Она выгнала его тогда. Думала: трезвый раскается. Но через-три дня он снова пришел и, хотя был трезв, говорил то же, что и пьяный.
Пристает, а ни разу не сказал: давай поженимся. Конечно, не пошла бы за него, на черта он ей нужен. Но все же не сватает, а лезет. Вчера сказал:
— Выпендриваешься. Забываешь, что от меня зависишь. Мою бригаду обслуживаешь.
И так это не добро поглядел на нее.
Она стала думать о Петре и вскоре уснула.
В другой раз Петр заговорил о женитьбе в начале июня. До этого он только однажды разговаривал с Валей — Первого мая. Подошел, поздравил с праздником и тотчас ушел. У Вали после этого испортилось настроение. Ее обидело, что он так просто отказался от своего намерения жениться на ней. Она бы и Первого мая ответила ему отказом. Но все же молчание было для нее оскорбительным.
Они сидели на скамье у клуба. Был первый час ночи. Спала деревня. На небе среди туч торчала желтая половинка месяца.
— Говорят, ты на пароме работаешь? — спросила Валя.
— Там устроился.
— Нравится?
— Работа как работа.
Помолчали. Она вздохнула, и он вздохнул. Петр смотрел на нее с любовью; она не видела его лица, его глаз, но чувствовала. Было как-то неловко, тревожно, и Валя сказала первое, что пришло в голову:
— Собака где-то тявкает.
— Со сна, наверно.
— Все спят, даже собаки. Пора уж и нам домой. Пошли что ли, — добавила она, а сама все не вставала.
— Валя?
— А.
— Когда ты перейдешь ко мне? — спросил он прерывистым шепотом и похолодел.
Она опустила голову. Не отвечала. Но Петр уже понял: отказа не будет. Он взял ее руку. Рука девушки была покорной, робкой.
Прошлый раз страшно огорчился он. А теперь даже доволен был, что не тогда, а сейчас согласилась она: хорошо ведь в самом деле, когда девушка не торопится. Ему сейчас решительно все нравилось в ней.
2
Они жили в доме Петиной тетки.
Подобно многим женщинам, Валя заметно изменилась после замужества — посерьезнела, опростилась, и лицо ее приобрело выражение озабоченности.
Петр оказался неплохим мужем, беззлобным, веселым человеком. Он все время был на ногах. До вечера работал на пароме, потом возился во дворе и в огороде. Ложился в полночь. А в шестом часу вскакивал, будто по будильнику. Кричал:
— Привет, молодежь!
Одно лишь тревожило Валю — Петр любил выпивать. Вот хотя бы в июне. Три дня тянулась свадьба. На четвертый день Петр опохмелился («голову страсть как разламывает»). Потом встретился какой-то дружок-приятель. С получки опять поллитровку на стол. Все это ее постоянно настораживало, вызывало к нему непонятное ей самой недоверие.
В то утро Валя вскочила с постели, ощущая какую-то беспричинную радость. Всю ночь стучал по кровле дождь, и спалось хорошо. Во дворе кокотали куры. Гулко, как из бочки, гавкнула на кого-то собака.
В оконное стекло постучали. Валя раскрыла створки. У завалинки стояла Тася Емельченко.
Валя всегда рада видеть ее. Добрейший человек Тася. Что в душе, то на лице. Ей не соврать, не утаить, — сразу по глазам увидишь. А вроде бы кипятится, пошумливает, строговатую из себя изображает. А ведь как не прячь нутро свое, все одно оно — доброе ли, злое ли — покажется людям.
Славная. Будь Валя мужчиной — сразу посваталась бы. А вот парни что-то обходят Тасю сторонкой. Один Колька Метелица поглядывает. Да разве это настоящий мужчина… Простовата Тася, разговаривает с рассудительностью семидесятилетней. И личиком не очень. А парням что, им хорошеньких да кокетливых подай. Они не видят того, что из-за красивой внешности волчье мурло иногда выглядывает.
— Дрыхало. Я уж коров давно подоила и на реку сбегала, искупалась.
Упираясь о подоконник, Валя сонно жмурилась.
— Петьку моего видела?
— А где он, твой Петька?
— На пароме, где ж ему быть.
— На тебе! На пароме дед Семеныч.
— Как Семеныч?
— Да так.
— А Петра там нету, что ли?
— Не видела. Семеныч там.
Будто ветром сдуло Валю с подоконника. Засобиралась, чувствуя нервную дрожь в руках. Петр ушел, как всегда, к шести. Чудно…
Первое, что пришло в голову: муж изменяет ей. Она, шла спотыкаясь, и дорога до парома показалась страшно длинной.
Паром был на той стороне Тобола. На нем стояли две лошади, два парня, баба и старик в плаще и белой шапке. Семеныч имел привычку даже в теплые дни надевать плащ и шапку. Шапка у него из заячьего меха, облезлая, порыжевшая, одна срамота, а не шапка.
Петра на пароме не было. Валя ждала Семеныча, сидя на траве. Поодаль стояла с корзиной (видно, за грибами подалась) Машка Портнова, толстая грудастая девка, известная в деревне своим легким поведением. Валя столкнулась с ней сразу же после приезда в Александровку, куда ее направило областное управление культуры. Вале не понравилась поначалу угрюмая сдержанность александровцев, и она обрадовалась нарядной говорливой Машке. Та заявлялась к ней каждый вечер. Спросила как-то:
— Сегодня в клубе, значит, игры будут?
— Будут. Приходи.
— Да делов у меня много по домашности. А все-таки, пожалуй, приду. Какие игры-то?
— Разные.
— А попарно играть будут?
— Как это?
— Ну девка с парнем.
— Будут.
Вздохнула жалобно, поглядела на Валю умоляюще.
— Ребят, наверно, много придет.
— Наверное.
— А Колька Метелица не собирался прийти?
— Не знаю. А что?
— Да так.
Валя придвинулась к Машке и, пряча улыбку, спросила:
— Нравится он тебе? Ну чего молчишь? Я никому не скажу.
Машка кивнула.
— Аха!
— И шибко?
— Аха!
— Хочешь, я приглашу его?
— Аха, пригласи. А то я, знаешь, стеснительная.
Валя и на самом деле подумала тогда, что Машка — человек слишком стеснительный, не знает, как подойти к любимому парню. Не час и не два потратила она, разыскивая Метелицу и уговаривая его пойти в клуб. Дивилась: «Господи, и чего она нашла в этой образине? Пустой, пошлый человек. Нет, видно, не зря говорят, — любовь слепа». Колька явился, как обычно, взлохмаченный, с опухшими от пьянки веками. Валя поставила его рядом с Машкой. Но Метелица вскоре перешел к Тасе Емельченко. Валя выбрала момент и опять поставила его рядом с Портновой.
Как же возмутилась она, когда поняла, что Машка вовсе не такая, какой показалась ей поначалу. Портнова неприлично громко и часто хохотала, закатывая глаза, и бесстыдно прижималась к Метелице и к другим парням. Вот и сейчас, выставив полные груди, Машка спросила смиренно:
— Петро-то твой на пароме робит?
— На пароме, — насторожилась Валя.
— С обеда сегодни?
— Да нет, а что?
«Неужели с этой?..» — подумала Валя и с откровенной злобой взглянула на Портнову.
Когда паром причалил к берегу, Валя, кося глаза ка Машку, потянула Семеныча за рукав:
— Пойдем-ка на минутку.
— Можно. Люблю секретничать с девками.
— Где Петр?
— Петр? — переспросил Семеныч, снимая шапку и утираясь ею.
— Я же сказала — Петр.
— А откудов я знаю.
— Он к шести ушел на работу.
— На какую?
— На паром, на какую.
— На тебе! Он же еще вчера уволился.
— Уволился? Как уволился?
— Обыкновенно. Подал заявленье да и фью! Да что он с тобой-то не советовался, что ли? На самом деле не советовался? Интересное дело!
Старик поглядел на паром, наполненный повозками и людьми, и махнул рукой:
— Подождут.
Сели на берег.
— М-да! Это Колька Метелица с Санькой Пономаревым подбили его. Они каждый день на паром к нему шлялись.
Колька Метелица и Санька Пономарев — самые шальные, отпетые парни в Александровке. В колхозе не работали, все норовили где-нибудь подхалтурить, как-нибудь полегче прожить. Санька женат на учительнице. Колька тоже жил с учительницей, но та прогнала его. Вечерами они частенько заходили к Петру. Выставят на стол две поллитровки или браги бидон и командуют:
— А ну, бабы, тащите закуску!
Манеры, походка — пошловатая развалочка, даже улыбки, широкие, бессмысленные, у Метелицы с Пономаревым были одинаковыми. Их принимали за братьев, хотя один приехал с Украины, был черняв и тощ, а другой сибиряк, белобрыс и толст.
Дня три назад Петр сказал Вале, что на пароме ему не по душе. Валя тогда промолчала, будто не слышала. А зря.
В доме Пономаревых жена Санькина сказала Вале со злостью:
— А черт знает, где они шляются. Все трое стоят друг друга.
Валя содрогнулась: ведь она никогда не ставила Петра в один ряд с Метелицей и Пономаревым.
Они пировали у Метелицы. Через открытое окно Валя услышала пьяно возбужденный, неестественно громкий бас Петра.
— А вот у Ханты-Мансийска… Ты знаешь, скока там нефтяники деньжонок выгоняют?
Когда она постучала в раму, в окошко высунулись все три физиономии, красные, ухмыляющиеся.