ив яиц («баб ловко уговаривал, и по дешевке продали ему, чертяке»), подался в город, на базар, видно. Хозяйка хвалила Петра, говорила о нем с довольным смешком. Но уж лучше бы она ругала его.
Городской базар был пестр и огромен. Валя ходила возле торговых рядов и диву давалась: здоровенные мужики и бабы, на которых можно воду возить, продавали редиску, ягоды, цветы. В полутемном павильоне, где пахло сыростью и гнилью, во многоголосом шуме она уловила фальшиво-бодрый бас Петра:
— Эй, кому яйца? Свеженькие. Подходите, пока не продал. Кому яйца?
Он скользнул по ее лицу равнодушным безучастным взглядом. И тут же снова взглянул, уже испуганно и цепко. Покраснел, нахмурился.
— Ты как тут?
— Да вот приехала яичек купить. Говорят, не дорого берешь.
— Я тебя всерьез спрашиваю.
— Ну если всерьез… Приехала поглядеть, как ты торговлю ведешь. В Александровке завмаг увольняется, так может тебе на его место. Глядите-ка, он хмурится. Ему это не по душе. Ему по душе спекуляция.
— Ты что, скандал решила устроить?
Он наклонил голову, как разъяренный бык. Валя уловила в его дыхании запах водки.
Вечером, когда шли на ужин, она спросила его:
— С утра, видно, пить начинаешь?
— Вчерась налакался, а сегодня только кружку пива дернул. — Он усмехнулся. — Проспиртовался, так все время пахнуть буду.
Поглядел на новые пятиэтажные дома.
— И здорово же строятся, черти. Пять лет назад тут одни гнилые хибарки стояли.
— Трудятся люди не так, как мы с тобой.
— Не так, как я, ты хочешь сказать. Я же понимаю тебя.
— Не совсем.
— Пони-маю. Я вот вижу: ты стыдишься меня. На базаре как рак покраснела. А что мне было делать? На ремонте школы мы заработали куды меньше, чем думали. Когда приехали, директор школы начал крутить-вертеть. Дескать, деньжонки только на ремонт крыши имеются. Что было делать? И вот решил поднажиться за счет яиц этих. Не только для себя стараюсь.
— Очень нужны мне такие деньги.
— А я только так могу. Че ж ты за меня за такого выходила?
Он спросил полусерьезно, полушутливо. Она ответила в тон ему:
— Мало ли я глупостей делала.
Он посуровел.
«Себялюбив», — подумала она.
Автобус в Александровку отправляется в семь утра. Надо было как-то провести вечер и ночь. Они зашли в ресторан поужинать. Валя никогда не бывала в ресторанах и думала почему-то, что в каждом из них шик и блеск, роскошно одетые люди едят редкие кушанья и пьют коньяк с шампанским.
А здесь было дымно, тесно и шумно. Пьяные мокрогубые мужчины пили водку и что-то настойчиво доказывали друг другу, размахивая руками. Женщины, сидевшие с мужчинами, тоже не понравились Вале: слишком накрашены, в слишком коротких юбках, слишком громко смеются. А Петр был довольнешенек. Разрывая крепкими зубами кусок свинины, он говорил, подмигивая жене:
— Во житуха! Давай, слушай, уедем в город. Людей здесь до черта и не видно, чем ты занимаешься. Тебе не хочется? Нет, ты и в самом деле не поехала бы в город?
— Если бы хотела, так давно бы переехала.
— Оно, конечно, шум тут страшенный и бензином воняет. Все куда-то торопятся, бегут как сумасшедшие. Но зато уж знаешь, среди всех-то совсем незаметный будешь. Волюшка! Да, позавчера о тебе по радио говорили. Дескать, порядок в клубе, дескать, кружки работают хорошо, лекции читают и всякое такое.
— Целый день ходили с тобой, а ты только сейчас вспомнил об этом. Эх ты!
У ней подступали слезы к глазам: кажется, многовато выпила.
— Зачем ты так часто пьешь? А? Ну зачем? И почему не устроишься на работу? Ну, почему не устроишься?
Он отвернулся от нее. Вздохнув, она стала нервно скоблить ногтем скатерть.
— Я, дорогая женушка, деньгу люблю. — Он усмехнулся своей обычной легкой усмешкой. — Я к ним, окаянным, страстную любовь питаю. А ты вот… ты вот даже Евдокию Егоровну приволокла. Была бы мать тебе… Пущай живет сама по себе.
— Я не буду ее выгонять.
Решительность, с какой она сказала это, вызвала у него озлобление.
— А я не желаю, чтобы она с нами жила. Ясно?!
Полночь застала их в сквере. Из кустов тянуло прохладой; временами с ветром доносилась откуда-то, кажется, из городского сада, духовая музыка.
Хорошо было на душе у Петра. Все нравилось ему: и музыка, и густые, как в лесу, кусты, освещенные электролампами, и грустные тени на песочной дорожке. И жена сейчас тоже нравилась. Конечно, упряма и злая порой, но все же — Петр это понимал — очень порядочная женщина. И она с ним, с Петром. Не с другим с кем-то, а с ним. Значит, что-то видит в нем особенное, чем-то он нравится ей. И страсть как захотелось Петру стать совсем хорошим. Стал клясться он, что пить перестанет и завтра же пойдет на работу в колхоз.
Валя не поверила: спьяна обещает. Но дня через два Петр вышел на работу. Вместе с колхозными плотниками начал строить свинарник.
Валя радовалась, да недолго. Как-то днем (Петра не было дома — плотничал) заявилась продавщица магазина, громкоголосая, хмурая баба. Прошла в передний угол уверенной покачивающейся походкой, будто хозяйка, и, глядя противно снисходительно, сказала:
— В ту субботу мужик твой две десятки взял у меня. Задатку. Две десятки! За хлев. Хлев должен отстроить. Уговорились, что назавтра придет. Вон сколько ден прошло, а он и носу не кажет. Это как прикажите понимать? А? Жульничеством надумали заниматься?
4
Шло колхозное собрание. Хотя и окна и двери были открыты, и августовский дегтярно-черный вечер был холоден и ветрен, в маленьком зале клуба люди мучились от жары, пошумливали, позевывали.
Но когда на трибуну вышла Валя Каменьщикова — восьмой выступающий, зал притих. Заведующая клубом всякий раз на кого-нибудь да «наводила» критику. Критиковала и резко, и напористо, порой даже со слезливой дрожью в голосе, и колхозники охотно слушали ее.
— Сегодня обсуждаются вопросы производительности труда. Выступающие тут правильно говорили, что это важные вопросы. Очень важные. И правильно ругали тех, кто плохо работает в колхозе. Но дело вот какое… У нас в деревне есть товарищи, которые, понимаете ли, вообще нигде не работают. Самые настоящие тунеядцы. Самые злостные. Это Николай Метелица и Пономарев Александр. Живут бесстыжие на колхозной земле, а в колхозе не работают. И вообще нигде не работают. Только халтурят да пьянствуют.
— Верно! — крикнул, привскочив с места, паромщик Семеныч.
— И мой Петро с ними компанию водит.
Она поглядела на мужа, он сидел на втором ряду у стены. Даже с трибуны было видно, как Петр побледнел, насупился и метнул на Валю испуганный взгляд.
— Говорят, не надо выносить сор из избы. А куда ж его девать, копить, что ли? Я за Петра выходила, как за порядочного человека. А что получилось? С парома сбежал. Легкую жизнь начал выискивать.
— С тобой туды идет, — фальшиво недовольным голосом проговорила Машка Портнова.
— Потом, правда, в бригаду поступил, — продолжала Валя, стараясь показать, будто не слышала реплики Портновой. — И хоть говорит мне, что работает, а по-моему уже не работает.
— Второй день не выходил, — подтвердил мужской голос из зала.
— Во как муженька-то честит, — проговорила Марфа-вековуха, самая старая женщина в деревне.
Проговорила явно осуждающе.
— Так, значит, ты на мужика свово действуешь, — опять сказала свое Машка Портнова и хихикнула.
По Машкиной морде видно: шибко баба довольнешенька, что Валя честит мужа своего. И до смерти хочется Машке, чтобы побольше разгорелся скандальчик.
— Тянут Петра в болото его дружки-приятели.
— Сам-то он тоже ничего себе, — сказал Семеныч.
— Сам он, как человек, в общем-то неплохой. Только ржавчиной слегка покрылся. Отскоблить бы эту ржавчину. Я вот пытаюсь да что-то… не получается. Видно, всем надо. Заставить его надо по-настоящему работать. Чтобы без пьянки и без прогулов, безо всяких фокусов.
Петр морщился и ерзал на скамье, будто на гвоздях сидел.
Она помедлила. Ей вспомнилось… В прошлую пятницу с утра муж ушел куда-то. Уже обедать пора, а его нету. У Пономарева и у Метелицы Петра не было. По дороге встретился паромщик Семеныч. Он как-то странно захихикал:
— На Тоболе мужик твой.
— Что он делает?
— А пойди и сама полюбуйся.
— Секрет, что ли?
— Пойди, пойди.
— А ты-то почему не робишь?
— Паром изнахратился.
Возле парома на этом и на том берегах реки стояли парни и девушки. Разговаривали, смеялись, что-то кричали. У всех рюкзаки. Многие девушки в штанах.
Пересекая реку, плыла лодка. Греб Петр. Подплыл к берегу, косо и испуганно глянул на жену, сказал грубовато парням и девушкам:
— А ну побыстрее! Я больше не поеду. Все, все садитесь. Не потопнем. От трусы!
Когда Петр высадил пассажиров и оттолкнулся веслом от берега, кто-то из парней крикнул ему:
— Хапуга ты все же!
Петр промолчал. На берег он поднимался, тяжело дыша и вытирая пот с лица рукавом рубахи.
— Что все это значит? — спросила Валя.
— Это значит, дорогая женушка, что я заробил шесть рубликов и тридцать копеек. Так, шаляй-валяй. И выпить, и закусить хватит. Ты чего так смотришь? А знаешь, когда ты сердишься, то вроде бы даже башше становишься, ей-бо!
— Интересно знать, от какой ты организации работаешь?
— Удилов и компания, — ухмыльнулся Петр. — Ну чего ты на меня напустилась? Я ж не задарма взял. Пятнадчик с носа. Подумаешь! Они хотели по пятаку… Только шиш я им за пятак повез бы. Извини-подвинься! Река-то здесь вон кака широка да быстра.
— Рехнулся ты, что ли?
— А они сами попросили. Паром-то ишь… А им туда надо. Это — городские. Ходят по всем дорогам, смотрят, поход называется.
— Вот как возьмут тебя за шкирку! И очень правильно сделают.
— «Возьмут». Я не зря взял, я заробил. А вот тетку Марфу задаром провез. Не буду же с тетки Марфы брать.
— Слушай, зачем ты изображаешь из себя наивного человека? Ведь все понимаешь, а свое делаешь.