удто чулки поправляю. Я стою и они стоят, понимаешь. И по-моему неспроста стоят.
Тася говорила испуганно и грустно глядела на Валю.
— А ты хорошо разглядела? — Валя удивилась своему спокойному голосу. Она была уверена, что Тася хорошо разглядела и вопрос этот задала, не зная зачем.
В зале погас свет, застрекотал аппарат в кинобудке, и Валя выскочила на улицу. Не запахиваясь, жадно глотая воздух, добежала она до дома Портновых. Ни у ворот, ни у амбарушки, ни у палисадника Петра и Машки не было. Улица темна, пустынна. Мороз и ветер.
Переваливаясь через низкий палисадник, долго вглядывалась в окна, стараясь разглядеть, что делается там, в избе. Но окна сплошь были покрыты льдом. Вроде бы кто-то ходит по избе. Не то один, не то два человека.
Протяжно, жалобно скрипнула калитка палисадника, и Валя с досады прикусила губу. Приникая глазами к стеклу, подумала. «Увидят — скажу: хочу журналы мод поглядеть».
В горнице не было света. В ярко освещенной прихожей стояла Машка и, вихляясь, смеялась. «С мужчиной, не иначе», — решила Валя, давно изучившая повадки первой деревенской обольстительницы.
Дверь в прихожую узкая, ничего не разглядишь. Вот показалось чье-то плечо и исчезло.
В просвете появился Петр. Он что-то бурно говорил и размахивал руками. Придвинулся к Машке, обхватил ее. Она оттолкнула его и захохотала.
«Дряни!»
Петр потянул Машку к себе, и оба скрылись за перегородкой.
Валя, хлопнула калиткой, во дворе загавкала собака.
Он пришел через час. Торопливо и неуверенно постучал в окошко. Валя крикнула с ненавистью:
— Иди, откуда пришел!
— Ты что сдурела, что ли?
— Уходи!
— Открывай, не валяй дурака.
— Иди к своей…
Валя фыркнула и зло отвернулась.
— Не глупи, Валька, я был у Кольки.
— Не вр-ри…
— Открой, поговорим.
Она молчала.
— Слышь, открой! Открой или я сейчас высажу окошко.
— Какая же ты дрянь. Как ты мне противен!
Она крикнула так резко, с такой болью в голосе, что он понял: не пустит.
Пробудившись утром, Валя почувствовала тяжесть на сердце, тоску. Подумала было: «заболела», но тут же наплыли воспоминания о Машке, о том, как Петр обнимал ее и стучался ночью.
В сенях Евдокия Егоровна разговаривала с кем-то. Разговаривала вроде бы громко, но не разберешь о чем.
В избу вошла Тася.
— Мне с тобой поговорить надо, наедине.
Голос у ней тревожный.
— Говори. — Валя уже поняла, что речь пойдет о Петре. — Хозяйка ушла, а от Евдокии Егоровны у меня секретов нету.
— Знаешь что? Сегодня у колодца Машка Портниха девкам хвалилась: дескать, Петр твой ей проходу не дает. Дескать, жена, ты то есть, надоела ему. Только ты не обращай внимания. Ты же знаешь, она ж трепушка, вруша.
— Может, и не врет.
— Да ты чего?
— Хватит об этом! — с неожиданной злобой выдохнула Валя. — Хватит, слышишь!
Сильно упрашивал Валю Петр, чтобы простила. И клялся, и зарекался, и плакался. Говорил, что понять не может, как приключилась с ним такая оказия скверная. Машка, мол, бражки графинчик подсудобила. Выпил и… Но Валя кончила с Петром, будто отрубила. Она снова перебралась с Евдокией в комнату при клубе.
Месяца через два после того пришло Вале письмо от Петра. Сообщал он, что в Яровой живет, хотя Валя и без его письма знала об этом. В колхозе плотником.
«Спроси у людей, всяк подтвердит, что совсем ладно роблю теперь. Еще в том месяце подлечился у врачей и не пью. И теперь тока окончательно понял я, Валюша, что мне без тебя, ну никакой жизни нету».
А потом пошли разные ласковые слова, которые прежде-то Валя от него и не слыхивала.
На другой день — второе письмо прибыло, на третий — третье и — пошли, почти каждый день.
Ответила ему только раз:
«Я крепко-накрепко решила свой семейный вопрос, Петр, и на попятную не пойду. Терпела, пока не променял меня… Уж этого-то я простить не могу».
Не простит. А может быть, когда-нибудь и простит. Ведь сердце у ней доброе.