Хозяин постучал в одну из дверей, послышался добрый усталый женский голос: «Да-да», и они вошли в комнату, чистенькую, скромно обставленную: железная кровать, стол, два стула, шкафчик для белья. На столе и единственном подоконнике стопки книг. За столом сидели корявый старик с дерзкими глазами и молодая женщина с бледным смазливым личиком, показавшаяся Семену испуганной. Они решали кроссворд.
— Врач, — хозяин указал на женщину, — а это — пенсионер.
Извинившись, Семен сказал, что они сейчас уйдут. Он заметил, как нервно вздрогнули и поджались губы женщины, ее, конечно, оскорбляли частые смотрины и представление: «Врач… пенсионер…»
А старик был весел. Семен позднее узнал, что Щука вообще человек неунывающий.
— Продаете дом вместе с жильцами? — спросил Щука и повернулся к Семену. — Выдворять нас будете или соблаговолите оставить?
Пелагея Сергеевна резко ответила:
— Вот пог-ля-дим!
— Живите, — сказал Семен. — Мы еще с вами подружимся.
— Да уж какая дружба у работе, то бишь квартиродателя со своими подопечными. А выгонять нас, действительно, зачем? Валюта идет. Да и приятно все-таки, что под вашей крышей находят приют бездомные грешники.
— Ничего приятного не вижу, — каким-то натужным голосом ответил Семен: он всегда, сам не знает почему, испытывал некоторую неловкость, разговаривая с незнакомыми.
Осмотрев дом, Земеровы стали рядиться.
— Дадим тыщу четыреста, — сказала Пелагея. Сергеевна.
— Сколь? — переспросил хозяин.
— Тыщу четыреста. Больше дом не стоит.
— Тыщу четыреста?! — охнул хозяин. — Да вы смеетесь?
— Я, дорогой, не в пример некоторым прочим, в смешки не играю. Тыщу четыреста и ни копейки больше, — рубанула Пелагея Сергеевна рукой и подумала: «За две сговоримся».
— Да мне тысячу семьсот уже давали. Ей-богу, давали. Не верите? Да вы садитесь, куда торопитесь?
Но Пелагея Сергеевна и Семен не думали торопиться, они решили во что бы то ни стало «срезать цену» и сегодня же окончательно договориться о покупке.
В это время Елена Мироновна говорила Щуке:
— Противные какие все эти хозяйчики. Новый-то мне вовсе не понравился. Рожа мрачная, руки тяжелые.
— Да нет, знаете ли, в нем что-то есть. А вот старуха та, действительно, не симпатична. — И Щука усмехнулся: — Не симпатична и как хозяюшка, и, главным образом, как женщина — страшно стара и тоща.
3
Срядились Земеровы за тысячу девятьсот двадцать рублей. В комнату, где жил прежний хозяин, пустили квартирантов.
Теперь вовсе по горло было у Семена работы. С фанерокомбината он ехал на Луговую и торчал там до ночи: поставил новую калитку, заменил часть прясел в огороде и начал строить крыльцо. Не хватило досок. Эти окаянные доски слишком дорого стоили. Слава богу, подвернулся один дурак-продавец: сломал старую амбарушку и почти задарма отдавал бревна и доски. Половину этого добра Семен уволок к себе.
Тут еще некстати посадка картошки подоспела. Да ведь опять же огороды — великое дело. Если крепко развернуться, даже в Сибири можно получать по два урожая в год. К примеру, посеять редиску (ей и месяца хватит на созревание), а сняв редиску, посадить помидоры. На старом огороде редиска уже поспела. Мать бегает на базар продавать: махонький пучок — двадцать копеек, из рук хватают.
С кроликами еще связался, тоже возни не дай бог.
Семен работал быстро, споро, без передыху. Работал, что называется, до одури. Порой его даже поташнивало и покачивало. В цехе он не мог дождаться, когда кончится смена. На заре вскакивал с постели как подстегнутый.
Уйти бы с комбината, заняться только домашними делами — озолотиться можно. Но тогда быстро за шиворот возьмут. Партгрупорг и то уж спрашивал: почему Семен «такой страшный индивидуалист», почему на лекциях не бывает, с собрания как-то сбежал. «Говорят, хозяйство свое личное раздуваете. За высоким забором живете, как в крепости» (ладно, хоть о втором доме еще не слыхал).
В конце смены к Семену подошел профорг цеха Квасков, старый рабочий, отличавшийся превосходным знанием столярного дела и необычайной словоохотливостью.
— Слушай, тезка… — Он всегда так начинал разговор с Земеровым, потому, видимо, что сам был Семенычем, а Земеров Семеном. — Ну, так как все-таки насчет нагрузки?
Профоргом Семеныча избрали месяца три назад, и с тех пор он без конца пристает с нагрузками.
— Ты плакаты писать умеешь? Нам надо пяток плакатов написать.
— Да что вы! — торопливо заговорил Семен, боясь как бы профорг и в самом деле не «всучил» ему какую-нибудь нагрузку. — Я так напишу, что обсмеются все.
— Не умеешь?
— Не умею.
— Гм. А ты пробовал ли?
— Пробовал как-то.
— Где?
— Когда в школе учился.
— Хо! А ты сейчас попробуй.
— Да что вы в самом деле! Какой я художник.
— Ну ладно…
— Я вообще не умею писать, — добавил Семен и покаялся, потому что Квасков тотчас налетел на него коршуном:
— Как это не умеешь? Ты сколько кончил?
— Ну, восемь.
— Ишь! — хохотнул Семеныч. — Я вот только три, в четвертом-то и на пороге не побывал, а умею. Даже в газету пишу. А тебе с восьми-то классами надо лекции читать.
— Я перезабыл все.
— Чего перезабыл?
— Грамматику всякую. У нас столько людей грамотных в цехе.
— А ты, значит, неграмотный?
— Чего вы ко мне пристали? Сказал — не умею.
— Хорошо. Дадим тебе другое порученье. В воскресенье будет массовое гулянье. Весь комбинат поедет за город. Слыхал? Ты, говорят, музыкант? Так вот, организуй самодеятельность от нашего цеха. Понял? Подбери ребят, которые играют на чем-нибудь, поют, пляшут и всякое такое.
— В воскресенье я не могу. В воскресенье у меня дома работа.
— Ты что, на гулянье не хочешь ехать?
— Давайте как-нибудь после поговорим, Семеныч. А то мне надо с этим кончать скорее. — Семен показал на доски, которые обстругивал.
— Тогда подбегай ко мне после смены.
— Да боже мой! — взвыл Земеров. — Не могу я сегодня, некогда мне.
— С тобой говорить, знаешь, только выпимши, — окончательно рассердился Семеныч и пошел. Пошел злыми шагами, резкими, шумными.
Земеров был одним-разъединственным рабочим, с которым напористый профорг ни о чем толком не мог договориться.
— Нашел тоже кому предлагать, — сказал Семенычу молодой столяр Коля Чубыкин, нисколько не беспокоясь о том, что Земеров услышит его. — Это ж типус, дай бог.
Чубыкин работал по соседству с Семеном, делал мебель. Он терпеть не мог Семена, глядел на него будто на змею гремучую — настороженно и холодно. Но не всегда было так. Поначалу плясуна, весельчака Чубыкина тянуло к гитаристу и баянисту Земерову, хотя гитарист из Земерова ни бог весь какой, а баянист и вовсе никудышный. В цехе в обеденный перерыв Коля крутился рядом и подсовывал Семену гитару. Приглашал в клуб и к себе домой (Семен не был ни там, ни тут), а однажды в выходной безо всякого-якого заявился к Земеровым. Заявился шумный, с улыбкой. Увидел Пелагею Сергеевну — и улыбка стаяла. Семен в тот день спешил доделать свинарник и, видимо, не мог скрыть досады.
— Я хотел тебя позвать в клуб, — сказал Коля. — Там струнный оркестр организуется.
— Есть когда тут чепухой заниматься, — недружелюбно отозвалась Пелагея Сергеевна и отшвырнула попавшее под ноги полено.
Потом, когда Чубыкин ушел, Семену стало вдруг страшно стыдно, а сейчас он только и ждал того, чтобы гость побыстрее убрался. Семен видел, что Коля и рад бы уйти, но сидит из приличия, говорит, о чем придется, и посматривает на пыльные ковры, понавешанные, где надо и не надо, на сундуки — их было более десятка, — на иконы, на собаку, которая так и заливается во дворе, чуя чужого, на все большое, растущее земеровское хозяйство.
С тех пор Чубыкин не подходил к Земерову.
У Семена было отвратительно на душе, когда он после смены шагал к автобусу.
— Чего сгорбился, старик? — услышал он сзади себя голос Яшки Караулова, шофера грузовика.
Был Яшка компанейским парнем (со всеми на «ты») и шофером куда с добром, старенькая машинешка блестела у него не хуже, чем новая посуда у чистоплотной хозяйки. Слыл циником и нахалом.
— Что этот старый трепач к тебе приставал? Я как раз по цеху проходил.
— Почему трепач? С нагрузками все…
— Пошли его к чертовой матери. Слушай, вкалываем мы с тобой на одном комбинате и живем, можно сказать, рядом, ты на Пристанской, я на Партизанской, а знать друг друга не знаем. А? Ты откуда прикатил?
Семен сказал, что из Восточной Сибири. Жил там в поселке. Захотелось в город, поближе к центру. Жив ли отец? Нет, его убили. В первый же год войны. Кем был отец? Да рабочим на лесозаводе. Семен не сказал, что когда-то папаша его жил на Волге, имел двухэтажный дом, много коней, коров и земли, в страду нанимал батраков. В смутные времена, когда потянулись слухи о раскулачивании и ссылке в холодные края богатых мужичков, отец, человек умный и предприимчивый, стал поспешно расторговывать свое добришко. Но ему удалось продать, и то за полцены, только четыре коровы и лошадь. Все остальное пришлось бросить и, забрав что полегче, он с женой бежал тайно, ночью. Меняли места — жили в Челябинске, под Москвой и, наконец, обосновались в Сибири. Семен родился в Сибири.
— Дом свой ты сильно обладил, — одобрил Яшка. — Слушай, ты что будешь делать в субботу вечером? У меня дружок есть, Ленька Сысолятин. Мы с ним выпить маленько решили. Приходи на часок. А то сидишь как сыч, ядрена Матрена.
Семен хотел отказаться, но Яшка добавил: «У Леньки магнитофон, песенки — шик», — и Семен, сам не зная почему, согласился.
4
Леонид Сысолятин жил с матерью и сестрой в коммунальной квартире. Среди прочих простых вещичек Земеров заметил вещи дорогие, видать, купленные при случае: металлическую решетчатую шкатулку, обшарпанное пианино, огромное старомодное трюмо с тремя своими резными ножками и одной приделанной, грубой.