Он вздохнул и начал свой рассказ:
— Среди взятых принцем городов был Лимож, это на юге Франции. Однако вскоре после ухода англичан французы сумели отвоевать этот город обратно. Эдуард был вне себя от бешенства. Он осадил Лимож, а когда тот наконец сдался, не пощадил ни одного жителя. Говорят, что он предал смерти три тысячи человек. Побежденные молили о пощаде, но он никого не оставил в живых, даже грудных детей.
Я отвернулась и погладила виуэлу, стараясь скрыть подступившую к горлу дурноту.
— То были другие времена, — сказал брат Эдмунд. — В большинстве хроник о принце Эдуарде говорится как о выдающемся человеке. Сила тогда очень ценилась. Между прочим, это он учредил орден Подвязки.
— А почему принц умер раньше своего отца? Вероятно, он скончался от ран, полученных в бою?
— Нет, не от ран. Во Франции, незадолго до той осады, он заболел. Говорят, что его на носилках поднесли к стенам Лиможа. Эдуард повторно захватил город и вернулся в Англию. Умирал он долго и мучительно, на протяжении нескольких лет. Его отец собрал всех лучших врачей христианского мира. Как только они его не лечили! Я читал записки лекарей: меня всегда интересовали медицинские загадки. Случай совершенно необъяснимый: принц Уэльский находился в расцвете лет, однако угасал с каждым днем. И никто не мог точно определить, от какого же именно недуга он страдает. Это точно была не чума, и не легочная гниль, и не оспа. Какое-то время считалось, что у принца водянка, но потом врачи дружно решили, что это не так. Я помню один отрывок… — Брат Эдмунд сложил губы трубочкой, вспоминая. — Некий итальянский врач писал: «Впечатление такое, словно силы медленно покидают его бренную оболочку, и никто не может воспрепятствовать этому».
Дрожь прошла у меня по спине.
Брат Эдмунд улыбнулся:
— Вы побледнели, сестра Джоанна. Давайте попробуем еще одну песню.
Я взяла виуэлу, и мы продолжили репетировать. Мы выучили уже две песни из запланированного репертуара, когда в зале появились сестра Кристина и сестра Винифред.
— А вот и наши помощницы, — приветствовал их брат Эдмунд. И, видя наше недоумение, пояснил: — Я думаю, будет лучше, если к нам присоединятся еще два музыканта. Никого из старших сестер я просить не осмеливаюсь, — боюсь, что они сочтут сие оскорблением их достоинства, — но вы обе вполне могли бы помочь нам. Брат Ричард специально раздобыл две цитры. Играть на них совсем просто.
Сестра Кристина отчаянно замотала головой, даже недослушав его:
— Нет, брат Эдмунд, только не это!
— Я научу вас самой простой мелодии. Вот увидите, у вас непременно получится, — ободряющим голосом сказал он.
— Я умею играть, — отрезала сестра Кристина, наморщив лоб. — Но ни за что не стану играть для отца. Пожалуйста, не просите меня об этом. — Она развернулась и выбежала из зала.
— Очень жаль, — вздохнул брат Эдмунд. — Я и не знал, что сестра Кристина так не любит своего отца.
— Не любит отца? — Его слова ужаснули меня. — Это неправда!
Он поклонился:
— Вероятно, я ошибся. Простите мне мои слова, сестра Джоанна. Ну что, продолжим репетицию? Позволь я тебе покажу, сестренка. Помнишь, в детстве мама научила нас обоих играть несколько песен? Я уверен, ты быстро освоишь инструмент.
Сестра Винифред села.
— Прежде чем начать, я хочу спросить тебя кое о чем, брат. Можно?
— Конечно, спрашивай. — Он улыбнулся. — Похоже, сегодня день вопросов.
Сестра Винифред подалась вперед — такого серьезного взгляда я у нее еще не видела.
— Что происходит, когда по распоряжению уполномоченных короля монастырь закрывают?
Брат Эдмунд на некоторое время погрузился в молчание.
— Не думаю, что это подходящая тема для разговора, — произнес он наконец.
— Можно узнать почему?
Он наклонился и взял ее руки в свои:
— Не хочу тебя лишний раз расстраивать, сестренка: ты и так нездорова.
— Но я не ребенок, — ровным голосом сказала она. — Я послушница, принесшая обет в Дартфорде. И я должна знать, что готовит нам будущее.
Брат Эдмунд вздохнул:
— Когда монастырь закрывают по приказу короля, все его члены должны в течение месяца покинуть стены обители. При этом им выплачивают что-то вроде выходного пособия. Иногда вполне приличную сумму, иногда — совсем мало. Что дальше? Вариантов не так уж много. Я знаю братьев, которые покинули Англию, чтобы жить в правоверных странах: они бродят в чужих краях из монастыря в монастырь, ищут пристанище. Те, кто остается здесь, могут принять священнический сан, если готовы согласиться с новыми правилами. Разумеется, они могут вообще оставить религиозное поприще и поискать себе какое-то другое занятие… может быть, даже жениться.
— Это все касается мужчин. А как насчет женщин? — не отставала сестра Винифред. — У них, я думаю, возможностей еще меньше.
Мы с братом Эдмундом переглянулись.
Сестра Винифред с ноткой негодования в голосе добавила:
— Если сестре Джоанне можно это знать, если ей позволительно обсуждать мирские проблемы, то почему мне нельзя?
Брат Эдмунд печально улыбнулся:
— Ну что же, сестренка, ты права. У женщин возможностей еще меньше. Женщины, во-первых, могут отправиться на континент в надежде найти европейский монастырь, который их примет, хотя лично я не слышал, чтобы это хоть кому-то удалось. Ну и, во-вторых, они могут оставить религию, вернуться в семью, выйти замуж и рожать детей.
Сестра Винифред некоторое время обдумывала услышанное.
— А сами монастыри? — спросила она затем. — Что происходит с ними?
— Их обычно дарят придворным, которые в фаворе у короля и у Кромвеля. Некоторые монастыри, не претерпевая никаких изменений, становятся обычными жилыми домами. Другие — новые владельцы разрушают ради получения прибыли. Здания разбирают на камни, все найденные золотые и серебряные предметы переплавляют, гобелены, скульптуры, книги, даже одежду вывозят. Свинцовые накладки и те отдирают и продают.
Глаза сестры Винифред расширились, нижняя губа ее слегка задрожала. Но она взглянула на нас с нарочитым спокойствием и невозмутимо сказала:
— Понятно. Спасибо, брат, что объяснил. А теперь я готова репетировать песни.
22
За вечерней трапезой я слышала обрывки разговоров между сестрами. Видела на их лицах негодование, связанное с поминальным пиром, до которого оставалось всего три дня.
Сестра Кристина, сидевшая рядом со мной за столом для послушниц, едва прикоснулась к супу и хлебу. Я сочувствовала ей, полагая, что просьба отца поставила ее в неловкое положение. Я знала, что многие послушницы и даже монахини противились желанию близких навещать их. И напрасно родители обижались: мы по-прежнему любили и чтили их, но отныне наши жизни должны были идти разными путями.
Задумавшись о лорде Честере, я вспомнила и своего отца. Хлеб у меня во рту превратился в прах. Врозь мы жили или вместе, он оставался единственным близким мне человеком. И страх за жизнь отца — а он ведь остался в Тауэре, в руках безжалостных палачей — преследовал меня в ночных кошмарах. Но мне никак не удавалось приблизить его освобождение. На следующий день я должна была отправить письмо епископу Гардинеру, а мне почти нечего было ему сообщить. Я не смогла спасти отца.
Сестра Агата, вероятно, думала, что говорит очень тихо и никто посторонний ее не слышит, но даже через несколько столов ее скрипучий голос донесся до нас.
— Да в нашем монастыре сроду не было пиров, — возмущенно говорила начальница послушниц. — А ведь Дартфорд посещали члены королевской семьи. Когда мать нынешнего короля много лет назад навестила сестру Бриджет, ей, наверное, подавали еду и напитки. Но никому и в голову не пришло устроить здесь пир!
Я увидела, как сестра Анна, старейшая из наших монахинь, сидевшая напротив сестры Агаты за длинным деревянным столом, одобрительно кивнула. Она ответила ей что-то, но гораздо тише, и до меня донеслось только «принц Артур».
Я выпрямилась на жесткой деревянной скамье. Сестра Анна — вот кто мне поможет! Я быстро прикинула в уме: вполне вероятно, что в 1501 году, когда принц Артур с матерью и молодой супругой Екатериной Арагонской посетил наш монастырь, она уже жила в Дартфорде.
В тот миг, когда сестра Анна поднялась со своего места, я вскочила на ноги и бросилась к ней. Несколько других пожилых сестер, завидев мое приближение, поспешили удалиться: предполагалось, что послушницы должны оставаться исключительно в своем кругу. Но я не видела другой возможности поговорить с ней сегодня.
— Сестра Анна, — окликнула я ее и вежливо поклонилась.
Годы согнули эту женщину, лицо ее было испещрено морщинами, но она приветливо улыбнулась мне:
— А, сестра Джоанна, как поживаете?
— Спасибо, сестра. Позвольте проводить вас на вечерню? Буду вам очень признательна.
Она задумалась на мгновение, оглянулась, увидела обращенные на нас обеих взгляды других монахинь. Я обратила внимание, что хабит на сестре Анне не из грубой ткани, какую носили все остальные, а из льняной. Престарелым монахиням разрешалось носить одежду помягче.
Наконец она опять улыбнулась мне:
— Конечно, сестра Джоанна. Пойдемте со мной.
Когда мы дошли до коридора, где другие сестры не могли нас слышать, я сказала:
— Сестра Анна, меня очень интересует история нашего монастыря. Я слышала, как сестра Агата упомянула о визите в Дартфорд принца Артура. Вы тогда уже жили в Дартфорде?
— Да, я уже была здесь. — Ее лицо приняло печальное выражение. — Я единственная, кто помнит то время. Принц Артур приезжал вместе со своей матерью королевой Елизаветой в конце тысяча пятьсот первого года. Ему тогда было всего пятнадцать.
— И вы своими глазами видели принца?
— Нет, что вы, королева всегда встречалась с сестрой Бриджет в локуториуме. И когда в тот раз привезла сына и невестку, они тоже оттуда не выходили. Ни разу не появились в клуатре.
Настроение у меня упало. Мы прошли по коридору мимо туалета. Я слышала позади шаркающие шаги других сестер.