— Но она не чувствовала боли? — спросила я.
— Нет, она все чувствовала, сестра Джоанна. И еще как. Девочка заходила в горящие дома, залезала в раскаленные печи, где готовили хлеб, прыгала в котлы с кипящей водой. И Кристина все время испытывала страшную боль. Ее страдания были ужасны, но плоть при этом оставалась целой и невредимой. На коже ее не появлялись ни волдыри, ни раны.
Подумав немного, я сказала:
— Но лицезреть это, вероятно, было невыносимо.
— Да, для ее сестер это оказалось нелегко, и они связывали девочку веревками и даже цепями, чтобы защитить от самой себя. Они не понимали ее. — Сестра Кристина замолчала, а когда заговорила, речь ее стала медленной, тягучей, и я поняла, что она борется со сном. — Потом они поняли, что она святая. О Кристине узнали повсюду. Она стала… проповедницей… и… — Она замолчала, а потом я услышала ее тяжелое сопение.
Рассказав эту историю, сестра Кристина успокоилась, но на меня ее рассказ произвел противоположное действие. Какая страшная история! Мне потребовалось немало времени, чтобы уснуть, а потом я, казалось, забылась всего на несколько минут, и тут же звук первых колоколов позвал нас на лауды.
Я обратила внимание, что настоятельница присутствовала на лаудах, потом на службе первого часа, а вот на следующей она уже не появилась. Вероятно, ее допрашивали королевские уполномоченные. Я знала, что они не из тех, кто откладывает дело в долгий ящик.
На службе третьего часа я читала молитвы с таким неистовством, что некоторые сестры поворачивались в мою сторону. Но я чувствовала, что, ежедневно почитая Христа, помогаю укрепить монастырь. Кроме монастыря, другого дома у меня не было. Я просто не представляла себе, как смогу пережить уничтожение Дартфорда.
Когда служба третьего часа закончилась, я поспешила в южную галерею. Возможно, брату Эдмунду в лазарете требовалась помощь.
Я дошла до сада клуатра, когда привратник Грегори окликнул меня. Солнца на небе не было видно: поздней осенью выдается иной раз такое утро, которое словно бы светится смутными обещаниями. Листья с айвовых деревьев опали, но их ветви блестели. Казалось, деревья молили: согрей нас — и мы вернемся к нашей славе, позволь нам предотвратить зиму и смерть, которую несут холода.
— Сестра Джоанна! — прокричал Грегори с другой стороны сада. — Идемте со мной скорее!
Когда я подошла к нему, он сказал:
— Вас ждут в локуториуме.
Я отшатнулась от привратника, покачала головой:
— Я не жду никаких посетителей, вы ошиблись.
— Вас вызывают уполномоченные короля, — нетерпеливо пояснил он. — Хотят задать какие-то вопросы именно вам.
А ведь я предчувствовала это в своих обрывочных снах, в своем ночном отчаянии. Как я ни старалась остаться в стороне от расследования, не угодить в лапы людей, задающих вопросы, мне это не удалось.
Я последовала за Грегори к входу в парадную часть монастыря. Он отпер дверь и вошел первым, но секунду спустя я услышала, как из его уст вылетело проклятие. Грязные и уродливые слова, такие чуждые в монастыре, замерли в воздухе.
Грегори поспешил по коридору, ведущему в кабинет настоятельницы.
— Что вы делаете? — закричал он, обращаясь к двум чумазым мужчинам, выходящим из комнаты. Оттуда раздавались громкие голоса и еще какие-то звуки. В комнате находилось с полдюжины человек.
Люди короля не стали ждать формального решения о закрытии монастыря — они уже сегодня крушили кабинет настоятельницы.
— Лучше не суйся, — предупредил Грегори один из людей. — Мы исполняем приказ.
— Вы не можете вот так, по своей воле, взять и уничтожить монастырь! Существует определенная процедура закрытия! — воскликнула я.
— Мы работаем только в одной комнате, — сказал незнакомец. — Пока лишь в одной.
Издалека донесся мужской голос:
— Да веди же ее сюда, ты, идиот! — Вздрогнув, я поняла, что неизвестный мужчина обращается к нашему привратнику.
Покраснев от гнева, Грегори повел меня по длинному коридору в локуториум, находившийся на полпути к гостевым комнатам. Молодой человек с лицом сыщика грубо схватил меня за руку и втолкнул внутрь.
Я бывала в локуториуме и прежде. В первую неделю по возвращении в Дартфорд я проверила здесь каждый дюйм в поисках короны. А после этого осматривала помещение еще дважды. Но тщетно. Это была длинная комната с простой обстановкой: ряд стульев и стол с одной стороны и длинная деревянная скамья с другой. Здесь сестры Дартфорда могли встречаться с родными и близкими, которые приезжали к ним в гости. Монахини всегда садились на жесткую скамью, чтобы утвердиться в своем решении пренебрегать любыми удобствами. А гости рассаживались на стульях. Сегодня на скамье сидели два наших брата: брат Ричард с каменным лицом и брат Эдмунд, который выглядел еще более изможденным, чем вчера.
Брат Ричард поманил меня, и я села между ними. Ноги и руки у меня словно бы налились свинцом, а в голове стоял туман. Я дорого платила за бессонную ночь.
Но нам предстоял серьезный разговор, и мне требовалась ясная голова. В углу возле окна сидели двое. Приблизительно одного возраста — около сорока, в длинных одеяниях из дорогих мехов, на шеях цепи с медальонами. Они внимательно изучали два кубка, стоящие на столе. Более высокий человек поднес один из кубков поближе к свету и принялся восторженно крутить его в руках.
Другой, плешивый и полный, посмотрел на нас троих и спросил:
— Ну что, начнем?
Его товарищ, кивнув, с улыбкой на губах подошел к нам:
— Меня зовут Томас Леф, я юрист на службе его величества. А это Ричард Лейтон, священнослужитель и служащий при лорде — хранителе печати. Вы знаете, с какой целью мы вас вызвали?
— Чтобы опросить нас, — сказал брат Ричард.
— Ба! Превосходно, брат. Прямо в точку.
Лейтон занял стул напротив и в упор уставился на нас.
Брат Эдмунд зашевелился на скамье рядом со мной. От него исходил едва ощутимый едкий запах пота. Бедняга болен. Почему он не пожелал признаться мне в этом?
— Я думаю, сначала следует объяснить вам кое-что, — сказал Леф. — Как говорится, поведать предысторию. В самом конце тысяча пятьсот тридцать четвертого года Томас Кромвель велел создать комиссию для обследования монастырей — только для их реформирования и очищения; надеюсь, вы это понимаете. И мы вызвались помочь ему в этом. Мы посещали монастыри и задавали вопросы. Мы выясняли, все ли правила соблюдаются, не нарушаются ли обеты, не имеет ли место финансовая или иная небрежность. А по результатам своих расследований составляли отчеты.
Леф пространно рассуждал о том, какая это большая честь — проверять тех, кто избрал монашеский образ жизни, а я пыталась сосредоточиться, разглядывая стену справа. В нее был врезан большой книжный шкаф, но книги в нем почему-то отсутствовали. Мне казалось, что прежде я видела их тут, однако теперь шкаф был пуст. Я перевела взгляд вверх и над шкафом заметила резьбу на стене — все те же наводящие страх символы нашего монастыря: лилии и корона. Они и в самом деле встречались повсюду. Но здесь корона располагалась спереди, а не за цветами Доминиканского ордена.
— Мы специально попросили разрешить нам обследовать монастыри в северных землях, где хорошо знаем местность и людей, — говорил Леф. — Традиционно у нас в стране монастыри более всего почитались на Севере. Менее чем за четыре месяца мы посетили сто двадцать одну обитель. — Он сделал эффектную паузу. — И повсюду, буквально во всех этих монастырях, обнаружили просто невероятную развращенность, расточительность, безделье и небрежение.
Брат Эдмунд опустил взгляд, и я увидела, как он погрузил большой палец правой руки в ладонь левой.
Я обнаружила, что и мне трудно созерцать лица этих двух людей. Они были разрушителями. Земля полнилась слухами об их жадности, о том, как они грабят монастыри, сначала угрозами заставляя их обитателей подчиниться. Но стоило посмотреть в их глаза, горевшие фанатичным блеском. Эти двое и в самом деле верили, что исполняют волю Божью. Я почувствовала желание подняться со скамьи, взять их за руки и провести по Дартфордскому монастырю, чтобы они могли встретиться и поговорить с сестрами. Я бы показала Лейтону и Лефу, где мы молимся, поем и спим, рассказала бы им истории о жертвенности сестер и поисках Божественной истины. О том, как мы всей душой пытались следовать правилам нашего ордена. Неужели и тогда они по-прежнему ненавидели бы и презирали нас?
Лейтон перехватил инициативу у своего коллега:
— Как вас называть — «фра» или «брат»?
— «Фра» — правильнее, но мы привычны и к обращению «брат». В этом слове звучит уважение к тем, кто принес монашеские обеты.
Губы Лейтона искривились, когда он услышал слово «уважение».
— Замечательно, брат. Мы не имели чести проводить расследование по Дартфордскому монастырю или по Кембриджскому доминиканскому братству. Но в молодости я там учился и стараюсь быть в курсе всего, что происходит в Кембридже. — Он подался вперед. — Ваш настоятель признался в грехе содомии, а также в воровстве — причем в таких масштабах, что все братство было немедленно распущено.
Брат Ричард, тщательно подбирая слова, сказал:
— Ни брату Эдмунду, ни мне не предъявлялось никаких обвинений в нарушении устава ордена, поэтому то, о чем вы говорите, не может иметь отношения к тому, что здесь происходит.
Леф закряхтел:
— Вы рассуждаете как завзятый законник. Не ту профессию вы себе выбрали, брат Ричард. Ну что ж, тогда обратимся непосредственно к Дартфордскому монастырю, где творятся очень странные вещи.
— Воистину странные, — эхом вторил ему Лейтон.
— Что касается смерти лорда Честера, — сказал брат Ричард, — то, я полагаю, вам уже известны факты? Как выяснилось, никто из обитателей монастыря не виновен в его кончине.
Леф махнул рукой:
— Да, нам все известно об этом убийстве. Но вовсе не оно находится в центре нашего сегодняшнего расследования. А вы думали, что речь идет о нем?
Сердце у меня екнуло. Брат Эдмунд заерзал на скамье. Ему было очень трудно сидеть спокойно.