— А ну повернитесь, — прорычал он.
Я подчинилась и почувствовала, как он своей грубой солдатской рукой сорвал с меня маску.
Никогда не забуду, какое выражение появилось на лице Норфолка, когда он развернул меня лицом к себе и заглянул мне в глаза. В жизни еще не видела такого изумления.
Опять судьба бросила меня в лапы герцога. Я взглянула на сцену: донельзя смущенный брат Эдмунд, а рядом с ним епископ Гардинер — красный как рак, опущенные руки сжаты в кулаки.
Я постаралась не впасть в панику, не показать страха, давно уже поняв, что этой зловещей парочке — герцогу Норфолку и епископу Гардинеру — ни в коем случае нельзя демонстрировать слабость.
«Вот и конец, — думала я, направляясь к подмосткам. — Мы не сможем предложить никакого разумного объяснения своему появлению здесь. Возможно, уже завтра я вернусь в Тауэр». Больше всего я сокрушалась, что втянула в это брата Эдмунда. Я жалела, что не послушалась его и брата Ричарда, а настояла на том, чтобы отправиться сначала в Вардурский замок, потом в Мальмсбери, а теперь сюда. «Ты такая взбалмошная и своевольная девица!» — нередко в раздражении говорила мне мать.
Епископ Гардинер спустился по ступеням и встал рядом с братом Эдмундом.
— Куда мы их отведем? — спросил он герцога.
Прежде чем Норфолк успел ответить, у входа, в другом конце зала, возникло какое-то движение. Личный паж семейства Говардов в волнении вбежал в зал.
— Ваша светлость, она здесь!
— Кто? — прорычал Норфолк.
— Леди Мария!
Мужчины одновременно поклонились, а женщины сделали реверанс, когда в дом Норфолка в сопровождении двух фрейлин вошла старшая дочь короля.
В последний раз я видела Марию Тюдор на Рождественском празднике в Гринвиче, когда ей было три года, а мне — восемь. Теперь ей было уже больше двадцати; ростом она оказалась меньше, чем я предполагала, — едва ли выше юной Катарины Говард, но, в отличие от нее, очень худая. Принцесса была облачена в черное. На шее у нее висело распятие, усыпанное бриллиантами. Я испытала странное чувство: благоговейный страх, но одновременно и желание покровительствовать — ведь ее мать, королева Екатерина, много лет назад просила меня помочь дочери.
Несмотря на миниатюрность, Мария Тюдор двигалась с достоинством, которого не было ни у одной другой женщины в этом зале. Принцесса была слишком мрачной, чтобы назвать ее красивой, хотя ее привлекательность и бросалась в глаза. Кожа ее светилась чистейшей белизной, над пронзительными карими глазами чернели изящные дуги бровей. Принцесса внимательно осмотрела зал, всех гостей в маскарадных костюмах. Я увидела, как губы ее неодобрительно вытянулись.
Чистым низким голосом она сказала:
— Я пришла сюда, потому что слышала о прибытии в Англию епископа Гардинера, которого собираются почтить Говарды. А мне не терпелось увидеть его снова. Должна сказать, что то, как его здесь встречают, удивляет меня. Никак не думала, что сейчас подходящее время для веселья. Я погружена в скорбь по моей мачехе, доброй королеве Джейн. — Мария Тюдор перекрестилась. — А насмешки над истинно верующими не могут порадовать моего друга-епископа.
— В этом нет ни малейшей насмешки, миледи, — возразил граф Суррей.
Герцог недовольно посмотрел на него:
— Приношу свои извинения, леди Мария.
— Вы балуете своих детей, ваша светлость, — сказала она. — Вы очень снисходительный отец. — Но говорила она это не со злостью — в ее словах звучала грусть. Хотя она и примирилась с отцом после смерти матери, но было ясно, что короля Генриха никак нельзя назвать снисходительным родителем.
Вперед выступил епископ Гардинер и, к моему удивлению, опустился на колено перед Марией Тюдор.
— Прошу вас, простите то, что вы видите здесь сегодня… И примите мою сердечную благодарность за то, что пожелали увидеть меня, — лихорадочно проговорил он. — Мои глаза радуются, видя вас, леди Мария.
Он поцеловал ей руку, и я поняла, что между ними существует искренняя привязанность. Я вспомнила, что слышала в Мальмсбери: епископ Гардинер связан кровными узами — пусть его мать и была внебрачной дочерью — с королевским семейством. Интересно, известно ли об этом леди Марии?
Потом наступила очередь герцога целовать ей руку, что он сделал с почтительностью, какой прежде я у него не замечала. Да, эта юная женщина наверняка была героиней и надеждой их партии. Хотя сам король и считал старшую дочь незаконнорожденной, но ее право наследования могло быть восстановлено. Если король больше не женится, то ее очередь на трон — следующая после младенца-принца.
Гардинер скосил на меня глаза. Еще мгновение — и будет отдан приказ, после чего нас с братом Эдмундом уведут отсюда и запрут где-нибудь, чтобы разобраться с нами позднее.
Это был мой единственный шанс.
Я сделала глубокий реверанс, каких не видели при английском дворе: такие реверансы родом из замков Кастилии, где выросла моя мать. И Екатерина Арагонская.
— Dona Maria, es un honor estar en su presencia,[42] — сказала я.
Она отпрянула в удивлении.
— Senorita, habla el español muy bien.
— Dona Maria, yo hablola leneua de mi madre, lady Isabella Stafford.[43]
Она вздрогнула, и на мгновение мне показалось, что сейчас леди Мария потеряет сознание. На ее белоснежной шее бешено запульсировала жилка.
— Вы — Джоанна Стаффорд? — выдохнула она. — Я так давно хотела познакомиться с вами. Мария де Салинас говорила мне, что вы ухаживали за моей бедной матерью. Я хотела вас найти, и Мария обещала мне помочь, но умерла. — Она взволнованно повернулась к герцогу Норфолку. — Есть в вашем доме какое-нибудь место, где я могла бы поговорить с этой леди без посторонних?
— Конечно, — поклонился герцог, чуть ли не скрежеща зубами. — Прошу за мной.
Я увидела, что он посмотрел на Гардинера, слегка кивнув головой в сторону брата Эдмунда. Если уж со мной не получится, то они решили отыграться хотя бы на нем.
— Леди Мария, — тут же сказала я, — позвольте представить вам моего друга, брата Эдмунда.
— Вы и в самом деле монах? Это не маскарадный костюм? — спросила принцесса, и светлая улыбка преобразила ее изящное лицо, сделав его красивым.
Брат Эдмунд с величайшим достоинством поклонился ей.
— Тогда идемте с нами, прошу вас. — Она повернулась к герцогу Норфолку и велела: — Показывайте дорогу, ваша светлость. — Ему оставалось только подчиниться.
Вскоре мы оказались наверху. Леди Мария весь этот путь проделала, держа меня под руку, словно мы уже стали ближайшими подругами. Идти рядом с королевской дочерью было громадной честью. Сердце мое отчаянно билось — я пыталась решить, сколько ей можно рассказать.
В плохо освещенной тихой комнате, выходящей на улицу, леди Мария спрашивала меня о последних неделях ее матери в замке Кимболтон. Мы стояли друг подле друга у окна, глядя, как разъезжаются гости. Судя по всему, прием на сегодня был закончен. Обещанную постановку пьесы, сочиненной лично графом Сурреем, отменили. Пока богатые молодые аристократы садились на лошадей и покидали особняк, я воссоздавала атмосферу холодного, всеми оставленного дома рядом с болотами, рассказывала леди Марии о мужественной смерти ее матери. Слезы текли по ее щекам, и она, слушая меня, сжимала в пальцах распятие. Норфолк, Гардинер и брат Эдмунд стояли молча на почтительном расстоянии. А я рассказывала, как королева дотянула до рассвета, чтобы услышать свою последнюю мессу, а потом нашла отдохновение в смерти.
Закончив свое невеселое повествование, я склонила голову. На несколько мгновений наступила тишина. Потом леди Мария сказала:
— Я знаю, вы поехали туда вместо вашей матери, леди Изабеллы Стаффорд. Но я всегда буду помнить, что вы служили моей матери-королеве в ее последние дни. Я вознаграждаю тех, кто не оставил ее. Скажите мне, с чего я могу начать возвращать свой долг благодарности.
Я скосила глаза на брата Эдмунда. Я все еще не знала, что лучше сказать… Если бы только мы с ним могли переговорить наедине. Но это было невозможно.
— Вы теперь живете при дворе? — спросила леди Мария. — Я никогда вас там не видела, госпожа Джоанна.
— Нет, миледи, после смерти королевы я принесла послушнический обет.
Собеседница недоуменно отпрянула от меня.
— Значит, это не маскарадный костюм? — спросила она, разглядывая мой монашеский хабит.
— Нет, это маскарадный костюм, — сбивчиво пояснила я. — Я член Доминиканского ордена в Дартфордском монастыре.
— Ах, в Дартфорде, — сказала она, улыбаясь. — Моя мать рассказывала мне о Доминиканском ордене. Я знаю, она восхищалась доминиканцами. Их особенно почитают в Испании.
Я глубоко вздохнула:
— Леди Мария, я принесла обет, потому что ваша мать просила меня об этом.
Слезы снова увлажнили ее глаза.
— Вы воистину близки мне, как ни одно другое существо. Просите у меня что угодно, сестра Джоанна, и вы получите все, что хотите.
Я почувствовала, как напряжение повисло в другом углу комнаты, где стояли трое мужчин. Я сделала шаг к леди Марии:
— Я прошу не за себя, а за своего отца, сэра Ричарда Стаффорда, который содержится в лондонском Тауэре. Его обвинили в попытке помешать королевскому правосудию во время казни моей кузины леди Маргарет Булмер.
Она сочувственно посмотрела на меня:
— Я ничем не могу помочь узнику Тауэра. Приказы моего отца не оспариваются.
— Но он оказался в заключении по распоряжению герцога Норфолка и епископа Гардинера, а вовсе не короля, — сказала я.
Она повернулась к ним:
— Это правда? Епископ, зачем вы сделали это? Этот человек считается опасным? Он изменил его величеству?
Гардинер, разрываемый противоречивыми эмоциями, посмотрел на нее. Наконец натянутым голосом проговорил:
— Нет, Ричард Стаффорд не изменник. Он лишь хотел сократить страдания своей родственницы, которую сжигали на Смитфилде. Ничего, кроме этого. Это преступление не подходит под категорию государственной измены.